Партизан. Партизанская зона (СИ). Страница 29

Игнат с Мартыном и Тарасом, обвязавшись веревками, ползали на головокружительной высоте по макушкам вековых сосен — выполняя мое задание, оборудовали наблюдательные «фишки». Там они вязали из веток люльки-сидушки и тянули вниз сигнальные шпагаты с привязанными гильзами, чтобы дежурный мог бесшумно, без крика или громких сигналов, поднять тревогу, если на горизонте покажется немецкая «рама» или бомбардировщик.

Остальной молодняк возился внизу. Расстелив на примятой траве брезент, они методично, с серьезными, насупленными лицами чистили оружие: драили промасленными тряпками затворы, снаряжали диски к ППШ и сортировали патроны. Рядом другие усердно стругали ножами деревянные колышки для растяжек — подспорье саперам. Петька и Аким, самые мелкие и юркие, легко пролезали сквозь бурелом там, где взрослый мужик только ветки бы обломал, и теперь бесшумно таскали из чащи пласты густого зеленого мха, тщательно маскируя им свежевырытую землю у блиндажей.

Девчонки тоже не сидели сложа руки. Устроившись чуть поодаль на поваленном стволе, они сосредоточенно латали прохудившееся обмундирование: штопали дыры на штанах и гимнастерках, пришивали оторванные пуговицы, шили из обрезков брезента самодельные подсумки. Нина и Зося проверяли скудные запасы аптечек, сворачивали в тугие валики выстиранные бинты и раскладывали на просушку сфагнум, который уже насобирали женщины.

Всю эту рабочую суету я контролировал лично, но краем глаза, не отрываясь, пас Филиппка. Тот крутился возле деда-плотника, одной левой рукой обтесывал какие-то сучья, старательно изображая бурную деятельность. А у меня в голове тем временем уже четко вырисовывалась схема. Просто пустить предателя в расход — непозволительная роскошь. Раз уж он у нас на крючке, нужно провернуть что-то вроде радиоигры, только вживую.

Понятное дело, находясь прямо в лагере, он и координаты, и нашу численность срисует точно. Но как он связывается с немцами? Рации у такого шныря наверняка нет. Если пораскинуть мозгами, не стали бы фрицы доверять ценную аппаратуру такому расходному материалу. Можно легко предположить, как у них обычно строится работа с подобными наспех завербованными кадрами? Снабжают по минимуму, дают самые примитивные инструкции. Значит, либо к нему периодически наведывается связной, либо, что гораздо вероятнее, он просто оставляет записки в заранее обусловленном месте, в каком-нибудь неприметном лесном тайнике — в дупле или под камнем. План вырисовывался простой: незаметно проследить за ним, дождаться, когда он сбросит донесение, а затем аккуратно подменить его писульку на нашу, с такой дезой, чтобы фрицы ею подавились.

Ближе к сумеркам, когда от земли ощутимо потянуло сыростью, а народ потянулся к походным котлам, Филиппок сам нарисовался рядом. Присел на корточки, озираясь с нарочито невинным видом, стрельнул глазами на мое пробитое бедро.

— Слушай, командир… — начал он вкрадчиво. — А где это тебя так зацепило-то? Вы по дороге на немцев нарвались или это когда вы Денисовку отбивали?

«Ага, заерзал, гнида, выведывает», — усмехнулся я про себя, но на лицо нацепил маску досады и усталости.

— Да какое там, — я сплюнул в траву. — Только-только лагерь на старом месте разбили, быт начали налаживать. И тут вдруг немцы. Как они на нашу стоянку вышли — ума не приложу, словно привел кто за ручку. Напоролись на наше охранение. Ну, мы бой приняли, покрошили, кого достали. Слава богу, немного их было. Огрызнулись фрицы да деру дали в лес. А мы их и добить не смогли — ушли, гады. Ну, оставаться там уже смысла не было, сам понимаешь. Вот и пришлось спешно сниматься да уходить сюда.

Я говорил спокойно, где-то даже небрежно, при этом следил за каждым мускулом на его лице. Филиппок явно расслабился. В глазах мелькнуло скрытое облегчение. Поверил. Решил, что те немцы, которым он сливал информацию, уцелели и просто отошли.

И тут из зарослей папоротника бесшумно вынырнул Гром, а следом за ним показалась трофейная овчарка. Гром деловито направился ко мне, овчарка двинулась было за ним, но вдруг замерла на полпути, наткнувшись на Филиппка. Секунда — и собаку будто подменили. Шерсть на мощном загривке встала дыбом, уши плотно прижались к голове, а из оскаленной пасти вырвался такой низкий, вибрирующий рык, от которого по спине побежали мурашки. Собака смотрела на него в упор, припадая на передние лапы, готовая к прыжку. Ага! Узнала!

Филиппок отшатнулся так, что не удержал равновесия и свалился с бревна. Лицо его в один миг стало цвета старой портянки, глаза расширились от испуга. Овчарку-то он в лагере наверняка уже приметил, но так близко они еще не пересекались.

— Степа, твою мать, убери ее! Чего она взъелась-то⁈ — выкрикнул он, срываясь на фальцет и судорожно пятясь назад по траве.

— Аус! Руиг! — резко скомандовал я, прекрасно понимая, что трофейная псина реагирует именно на немецкую речь.

Овчарка недовольно щелкнула зубами, рык оборвался, но она так и осталась стоять, напряженно сверля предателя тяжелым немигающим взглядом.

— Эй, ты чего раскудахтался? — я изобразил искреннее недоумение, едва сдерживая мстительную ухмылку. — Прибилась сама в лесу на днях. От немцев, видать, сбежала, их команды только и слушает. Может, хозяина убили, а может, кормили плохо, вот и пришла на запах тушенки. Ты не дрейфь, не обращай на нее внимания. Она теперь наша, вот и привыкает потихоньку.

«Ну вот и всё, — холодно констатировал я про себя, наблюдая, как Филиппок дрожащей рукой утирает пот со лба. — Картинка сложилась. Собачку-то ты признал. Теперь лично для меня последние сомнения улетучились окончательно».

Дождавшись, когда совсем стемнеет, я оставил Филиппка под негласным присмотром Мартына и Игната и направился к командирскому блиндажу, который как раз закончили крыть в три наката. Белый сидел на свежем хвойном лапнике, подсвечивая себе трофейным фонариком, и огрызком карандаша сосредоточенно что-то строчил в потрепанном блокноте — должно быть, подсчитывал остатки патронов и провианта после нашей спешной передислокации.

— Дело есть, — я присел напротив, понизив голос до шепота.

Белый оторвался от своего блокнота, поднял на меня внимательный, чуть уставший взгляд и коротко кивнул:

— Говори.

Я не стал размусоливать и коротко выложил ему всё: и про осторожные расспросы о моем ранении, и про то, как трофейная овчарка предателя вмиг срисовала, а тот со страху чуть в штаны не наложил.

— В общем, так, — подытожил я. — Давай не будем кота за яйца тянуть. У меня уже в голове план созрел. Нужно придумать ему какое-нибудь задание, отправить подальше от лагеря и дать возможность «улизнуть» с нужной нам дезинформацией. Скормим через него фрицам то, что нам выгодно. К тому же, как можно догадаться: место, где он оставляет информацию или на связь выходит, наверняка осталось там, у наших прежних стоянок. Отсюда туда топать прилично. Значит, надо подстроить маршрут так, чтобы отправить его именно к былым местам. Там он точно заглотит наживку и попытается весточку своим хозяевам передать.

Белый слушал, не перебивая. С каждым моим словом все сильнее сжимая кулаки. Тяжело вздохнув, он убрал фонарик в карман галифе и с силой потер лицо ладонями. Было видно, как его грызет глухая досада на самого себя — ведь он до последнего сомневался, не хотел верить. Даже защищал его. Осознание того, что в его отряде всё-таки затесалась крыса, приводило командира в бешенство. В глазах плескалась холодная ярость, но против фактов уже не поспоришь.

— План хороший. Только торопиться не будем, — ответил он, с трудом подавляя гнев в голосе. — Мы можем всех зайцев одним выстрелом положить. Особист передал, что Лебедев уже сегодня должен прибыть к нам — принести новые вводные и поставить задачу. С минуты на минуту ждем. Вот как появится — доложим. Учитывая всю эту ситуацию, он и даст окончательное распоряжение, как именно мы эту мразь использовать будем, чтоб наверняка. А пока — глаз с него не спускай.

Я ещё какое-то время молча смотрел на него, понимая, насколько тяжело ему далось это признание. Наконец Белый отвел мрачный взгляд и устало махнул рукой, всем своим видом показывая: всё, разговор окончен, иди.