Портал к тебе (СИ). Страница 54

На третий день пришла новая порция. «Твой организм прислал мне официальную петицию о помощи. Я решил, что игнорировать подобные жалобы было бы крайне непрофессионально».

На четвертый записка была еще короче: «Если ты упадешь в обморок от голода прямо на чертежи, мне придется потратить несколько часов на их реставрацию. Поешь ради моего спокойствия».

Я стала складывать эти клочки бумаги в ящик стола. Сначала просто из какой-то иррациональной привычки не выбрасывать бумагу. Потом заметила, что перечитываю их в те моменты, когда работа не клеится. А еще через несколько дней поймала себя на пугающей мысли: я начинаю ждать. Не саму корзину. Записку. Обычно около полудня я начинала невольно посматривать на часы. Без десяти — всё еще работала, погруженная в формулы. Без пяти — продолжала сражаться со схемой. Но когда оставалось две минуты, я ловила себя на том, что смотрю на дверь. И когда наконец в дверях появлялся Орелиан с очередной корзиной, я чувствовала совершенно непрофессиональное, почти детское облегчение.

Однажды Орелиан вошел в лабораторию именно в тот момент, когда я раскладывала все записки на столе, перечитывая их в очередной раз. Я вздрогнула и попыталась быстро, почти лихорадочно, собрать их обратно в стопку. Он остановился. Медленно перевел взгляд с разбросанных бумажек на меня. И ничего не сказал. Только улыбнулся — той самой едва уловимой, знающей улыбкой.

— Что? — резко спросила я, чувствуя, как к щекам приливает жар.

— Ничего.

— Ты сейчас явно что-то подумал.

— Я подумал, — он сделал паузу, глядя на меня с какой-то странной теплотой, — что некоторые инвестиции оказываются невероятно успешными.

— Не начинай, — пробормотала я, отворачиваясь к чертежам.

— Даже не собирался.

Он взял со стола один из моих расчетов и спокойно ушел к своему рабочему месту. Я посмотрела ему вслед, чувствуя, как в груди странно покалывает. Странный человек. Иногда мне казалось, что Орелиан замечает слишком много. Слишком точно считывает те вещи, которые я сама только-только начинала осознавать.

Постепенно эти маленькие клочки бумаги стали частью моей жизни. Я собрала их в отдельную папку. Не потому, что придавала им какое-то особое, сакральное значение. По крайней мере, именно это я настойчиво твердила себе каждое утро. Просто... мне нравился его почерк. Неровные, стремительные буквы, которые становились особенно резкими, когда он торопился. Короткие, рубленые фразы. Сухие, почти деловые шутки. Иногда — одна-единственная строка, написанная почти на полях: «Не забудь поесть». И почему-то именно её я перечитывала чаще всего.

Когда лаборатория пустела, когда за окнами сгущались сумерки, а эфирные лампы начинали монотонно гудеть от долгой работы, я иногда открывала эту папку. И читала. Нет, я читала не содержание. Я читала Его. Его внимание. Его привычку помнить обо мне в те самые моменты, когда меня самой в моей собственной жизни почти не оставалось.

Я стала замечать ещё одну странность. Когда Рейнар находился рядом, я слышала его привычный голос — холодный, уверенный, с едва уловимыми властными нотками. Но в этих записках он был другим. Не мягким. Нет. Рейнар Ван-Голд, кажется, в принципе не умел быть мягким — это было бы всё равно что просить сталь гнуться. Но здесь он был менее защищённым. Более настоящим. Он никогда не писал: «Я беспокоюсь о тебе». Он писал: «Поешь, иначе я буду вынужден вмешаться». Не писал: «Мне важно, чтобы ты была здорова». Писал: «Я не хочу реставрировать твои чертежи после обморока». Это был его единственный доступный способ проявлять заботу. И я, к своему собственному удивлению, научилась этот язык понимать.

Осознание пришло совершенно буднично. Без музыки. Без специально выверенного «красивого» момента. Без громкого внутреннего голоса, который провозгласил бы новую эру в моей жизни. Я просто сидела за столом поздним вечером, в окружении приглушенного света ламп, и медленно перебирала свои маленькие сокровища — записки. Последнюю я перечитала три раза, вчитываясь в каждый изгиб букв.

«Завтра попробуй хотя бы пообедать до того, как наступит ночь. Я начинаю подозревать, что ты намеренно проверяешь пределы человеческого организма».

Я улыбнулась. И вдруг замерла. Потому что в эту секунду я поняла, чего именно я ждала все эти дни. Не корзины. Не еды. Даже не самой записки. Я ждала Его. Мне хотелось, чтобы он пришел. Хотелось услышать его уверенные шаги в коридоре. Увидеть, как он войдет в лабораторию, недовольно поморщится, глядя на очередную чашку холодного кофе, и спросит, почему я опять забыла о сне. Хотелось, чтобы он был рядом. Просто был.

Я медленно опустила записку на стол и несколько секунд смотрела на неё, чувствуя, как мир вокруг становится удивительно четким и прозрачным. Потом тихо, почти сдавленно, рассмеялась.

— Вот же чёрт...

Я наконец поняла. Я влюбилась. Хотя мы еще даже не целовались. Это случилось не в тот момент, когда он впервые обратил на меня внимание. Не во время того безупречного танца. И даже не тогда, когда он открыто признался в своих чувствах. Нет. Я влюбилась где-то между свежим круассаном и ироничной запиской о моем несчастном желудке. В этом было что-то настолько нелепое, настолько приземленное, что я снова рассмеялась. Но почти сразу смех сменился странным, пугающе теплым ощущением в груди, которое медленно растекалось по всему телу. Я не пыталась его подавить. Не стала судорожно искать логическое объяснение или рациональный довод. Не попыталась назвать это простой благодарностью или привычкой к человеку, который стал моим щитом. Я уже слишком хорошо знала разницу. Я любила его. И впервые за долгое время эта мысль не заставила меня в ужасе сжаться и бежать.

Я закрыла папку и медленно положила на неё ладонь, словно прикрывая что-то очень хрупкое и ценное. Внутри хранились нелепые, почти смешные записки о сахаре в крови, правильном питании и моем хроническом нежелании заботиться о себе. Для любого другого человека это был бы просто мусор. Бессмысленные клочки бумаги. Но для меня они стали маленькими, неоспоримыми доказательствами того, что в моей жизни наконец-то появился человек, который замечает меня. Даже тогда, когда я сама себя совсем не замечала.

На следующий день корзина появилась снова. Я развернула записку, и мои губы сами собой растянулись в улыбке.

«Сегодня без оправданий. Я лично проверю, всё ли съедено».

Я медленно подняла взгляд на дверь. И впервые за всё время, с каким-то странным, трепещущим предвкушением, поймала себя на мысли, что очень надеюсь: сегодня он действительно придет сам.

Глава 36

В кабинете Рейнара пахло старой кожей, дорогим парфюмом и озоном — едва уловимым, металлическим следом недавней работы с эфиром. Солнце почти скрылось за остроконечными крышами Этерваля. Густой янтарный свет ложился на массивный стол, на разложенные чертежи, на край кожаного кресла и медленно, почти лениво, сползал на пол, погружая комнату в мягкий, обволакивающий полумрак. Мы обсуждали новую систему стабилизации. По крайней мере, формально. На самом деле всё наше внимание было сосредоточено на чём-то совершенно ином.

— Здесь слишком большой разрыв в амплитуде, — произнесла я, наклоняясь над чертежом, чтобы указать на проблемный узел. — Если оставить всё как есть, на пике нагрузки контур начнёт...

Я замолчала на полуслове. Потому что Рейнар стоял слишком близко. Настолько, что я кожей чувствовала исходившее от него тепло, ощущала его дыхание, которое едва касалось моей щеки. Ещё недавно я бы сработала на автомате. Рефлекторно отступила бы назад, нашла бы любой повод вернуться к расчётам или попыталась бы разрядить обстановку какой-нибудь колкостью, превратив момент в шутку. Моё тело привыкло строить баррикады. Но теперь я просто стояла. Неподвижная. И впервые в жизни я не хотела увеличивать расстояние. Напротив, мне хотелось, чтобы эта дистанция окончательно исчезла.

— Продолжай, — тихо сказал он.