Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 93

Тут Ивана словно прорвало. Он заговорил — много, прерывисто с каким-то лихорадочным придыханием и диким, неуправляемым возбуждением, которое копил в себе всю эту мучительную бальную ночь:

— Я не хотел, клянусь вам всеми святыми, я не хотел вас подставлять под отцовский гнев! Я видел, как он... как он посмел выговаривать вам на менуэте! Мой отец ничего не понимает! Но то, что я говорил на Царицыном лугу пред великим князем, это не глупая похвальба, Мария Дмитриевна! Я взаправду готов взять вас в жёны!

Парень сделал шаг ближе, его лицо в лунном свете казалось мертвенно-бледным, а на губах дрожала отчаянная мольба:

— Извольте согласиться, я умоляю вас! Пойду наперекор отцу, наперекор всему нашему клану и всему этому чёртову двору! Надо будет — я нынче же ночью на колени перед государыней Екатериной Алексеевной упаду, в ноги ей брошусь, вымолю её венчальное благословение, а от Шереметевой откажусь!

Рита, ошеломлённая этим безумным, фанатичным напором, попыталась вставить хотя бы слово, разомкнуть губы, чтобы остудить его пыл и воззвать к разуму.

— Иван, постой... — выдохнула она, приподнимая руку.

Но Долгоруков её просто не услышал. В безумстве своей слепой любви он внезапно поймал её ладони, крепко, горячо сжав их в своих огромных, дрожащих руках, лишая её возможности отпрянуть. Он смотрел ей в глаза так близко, что его дыхание обжигало лицо, а бриллиантовая парюра на её открытой шее судорожно подрагивала от бешеного стука её собственного сердца.

— Дайте мне хотя бы один ничтожный шанс, Мария! — взмолился гвардеец, и в его голосе звенела такая чистая искренность, от которой у Риты перехватило дыхание. — Вы ни на единую долю секунды не пожалеете, клянусь! Я предан вам буду как пёс, на руках вас стану носить до конца дней своих, пылинки сдувать! Я так не могу... не могу жить, понимаете вы это или нет? Я сгораю, заживо сгораю от любви к вам!

Маргарита застыла в его обжигающем юношеском плену, чувствуя, как его сумасшедший мужской жар передаётся её пальцам, а внутри неё снова воет от боли и жгучей обиды разбитое сердце. Перед ней на коленях готов был ползти самый завидный жених империи, мальчик, который ради неё был согласен уничтожить всю свою жизнь, а её собственная душа упрямо молчала, оставаясь пустой, запертой в воспоминаниях о холодном прибалтийском графе, который просто поигрался с ней.

В голове Риты всё окончательно смешалось, превратившись в одну сплошную, гудящую пустоту. Разум отчаянно кричал остановиться, напоминал о суровом старом князе у зеркальной колонны, о Меншикове, о шатком покое братьев, но её израненная, иссушенная бальным позором душа в эту секунду сорвалась с поводка. Сама не понимая, что делает и зачем, поддавшись какому-то дикому, слепому порыву, Рита резко подалась вперёд, потянулась к нему и слила их губы в глубоком, обжигающем поцелуе.

Иван от этой нечаянной, оглушительной ласки явственно, крупно задрожал всем телом. В его груди родился глухой, прерывистый вздох, и гвардеец покачнулся, едва не свалившись ей под ноги на холодные плиты паркета. Его огромные руки, только что сжимавшие её ладони, судорожно переместились выше, обхватили её обнажённые плечи и прижали к себе со всей силой, на которую он был способен. Он целовал её с какой-то робкой нерешительной, но при этом безумной и раскалённой страстью, ловя каждый её выдох, словно до конца не верил в своё внезапное, обрушившееся на него счастье.

Рита целовалась исступлённо, закрыв глаза в темноте этого глухого перехода. Из глубины её души лавиной поднималась горячая, удушливая обида на весь этот проклятый дворцовый улей, на ревность царицы, но сильнее всего — на Рейнгольда. Камергер хладнокровно растоптал её, выставив границы и отказав в помощи, а этот влюблённый мальчик сейчас сгорал у её ног, делясь своим чистым, бьющим через край мужским жаром. Наперекор боли разбитого сердца внутри Риты проснулась дикая, неутолимая жажда целовать эти губы дальше, пить эту слепую преданность до самого дна, мстя всему миру за своё одиночество.

Они целовались и целовались, теряя счёт минутам в полумраке лестничного тупика. Иван то и дело прерывался, едва отстраняясь всего на ничтожный дюйм, чтобы поймать ртом воздух, и его горячее дыхание обжигало ей лицо.

— Мария... Боже мой, Мария Дмитриевна... — лихорадочно, с удушливым придыханием шептал он ей прямо в губы, утыкаясь лбом в её лоб. Его пальцы судорожно ласкали её плечи. — Я готов в жёны... Я пред всем миром... Вы моя, слышите? Никому более не отдам... Защищу... На руках унесу...

Рита не отвечала на его бессвязные, возбуждённые признания. Она лишь упрямо притягивала гвардейца обратно к себе за обшлаги расшитого золотом мундира, заставляя его замолкать и снова сминать её губы в запретном и таком спасительном для неё поцелуе.

В темноте заброшенного перехода время окончательно утратило свою власть, превратившись в один сплошной, обжигающий выдох. Поцелуй, начавшийся как минутная вспышка отчаяния, стремительно разрастался во что-то куда более плотное, глубокое и неуправляемое. Иван, окончательно потеряв голову от её близости, целовал её губы уже с голодной, исступлённой силой, а затем его горячее дыхание переместилось ниже.

Его раскалённые губы скользнули по её подбородку, спускаясь к открытой шее, обходя холодные камни бриллиантовой парюры. Рита запрокинула голову, подставляя под его ласки беззащитную кожу, и из её груди вырвался глухой, рваный вздох, когда Иван зубами поймал пульсирующую жилку у неё под челюстью. Парень задыхался от нахлынувшего чувства, его пальцы до боли сжимали её обнажённые плечи, а губы, оставляя влажный след, лихорадочно поднимались обратно, нежно всасывая мочку её ушка и обжигая кожу сумасшедшим придыханием.

Рита чувствовала, как буквально горит изнутри. Эти отчаянные, запретные ласки наперекор всему двору всё-таки распалили внутри неё глухое, пугающее возбуждение. Пусть оно не было таким ярким, чистым и звенящим, каким могло бы быть, пускай в самом низу живота по-прежнему сидел горький, ядовитый осадок, но тело предательски отозвалось на этот мужской напор. Она мёртвой хваткой цеплялась пальцами за расшитое золото его гвардейских обшлагов, притягивая Долгорукова к себе ещё ближе, словно пыталась утопить в этом раскалённом пекле всю свою женскую гордость и одиночество.

Иван прерывисто, мучительно стонал ей прямо в волосы, утыкаясь лицом в её шею и продолжая сжимать её в своих огромных руках:

— Мария... Боже мой, Мария Дмитриевна... Скажите мне... Извольте дать ответ! Умоляю вас... Ответьте, что согласны... что будете моей...

Маргарита не произнесла ни единого слова. Она не могла и не хотела давать ему никаких обещаний, она даже в этой темноте понимала, какая бездна ждёт их на рассвете. Вместо ответа она лишь сочно, дразняще кусала его припухшие губы, заставляя парня хрипеть от безумной тяги, и со всей силы прижималась к его жёсткой гвардейской груди всем своим телом через тяжёлые складки бордового шёлка, растворяясь в этой чистой, безбашенной юношеской преданности.

Маргарита вдруг резко перехватила Ивана за руку и, подчиняясь безумному порыву, потащила за собой по тёмному коридору прямо в свои покои. Разум окончательно отключился, оставив лишь дикую потребность сжечь всё дотла. Едва они переступили порог и тяжёлая дубовая створка захлопнулась Рита, даже не успев запереть засов, со всей силы рванула гвардейца к себе, вновь сливая их губы в поцелуе с сумасшедшим, исступлённым напором.

Иван глухо, мучительно застонал, его гвардейская треуголка с шумом полетела на паркет. Он лихорадочно, задыхаясь от этой оглушительной лавины страсти, шептал её имя, покрывая поцелуями её лицо, веки, пульсирующую жилку на шее. Они, сплетясь телами, вслепую пятились назад, пока с грохотом не вывалились из-за тяжёлой портьеры прямо посреди прихожей. Из глубины комнат испуганно взвизгнула Акулина, но мгновенно всё поняв, пулей выскочила прочь за дверь, оставив их в уединении.

Рита, тяжело дыша, принялась лихорадочно раздевать Ивана. Её пальцы дрожали, срывая золочёные пуговицы бархатного мундира, сминая шёлк его офицерского галстука. Гвардеец горел под её руками, его сердце колотилось о рёбра частыми, оглушительными ударами пущенного на кураже коня.