Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 72

— Тише, тише, сестрица, — взволнованно заговорил Сербан. — Ну же, вставай, обопрись на меня...

Рита судорожно, лающе закашлялась, из её груди вырвался хриплый, простуженный стон. Новый приступ одышки обжёг воспалённые после ледяного чана бронхи. Мокрые, чуть примёрзшие на морозе пряди, упали на лицо.

— Холодно... — выдавила она сквозь рыдания, судорожно цепляясь пальцами за его рукав. — Сербан, как же холодно... И больно.

Брат аккуратно потянул за край тяжёлой собольей шубы, собираясь сбросить её с её плеч, и резко застыл на месте. Его лицо вытянулось, а глаза потемнели от ярости. Сквозь мокрую, тонкую ткань разорванной кружевной камизы явственно проступала свежая, сочная кровь. Меншиковская плеть рассекла кожу на спине Марии Кантемир от правого плеча до самой талии.

— Сукины дети... — яростно выругался Сербан, и его пальцы заметно задрожали. Нахальный мажор мгновенно превратился в гвардейца, готового рвать врагов зубами. Он обернулся к застывшему Антиоху: — Зови девок из прихожей! Живо! Пусть тащат мази и чистые простыни!

— Нет! Никаких служанок! — Рита вскинула голову, её глаза зло и отчаянно блеснули сквозь слёзы. — Запрещаю... Никто не должен видеть. Скоро придёт Акулина, она всё сделает. Извольте уйти... Уходите оба!

— Молчи уж, византийская ведьма, — сердито, но с глубокой нежностью оборвал её Сербан. Он приказал Антиоху запереть дубовую дверь на засов, чтобы Матвей с Константином не сунули свои носы в комнату.

Сербан сам, бережно и аккуратно, стараясь не дышать, стянул с неё мокрую шубу и остатки испорченной камизы. Рита глухо за стонала, когда ткань с запёкшейся кровью отлепилась от вздувшейся полосы. Брат осторожно подхватил её на руки, перенёс на кровать и уложил на живот, бережно подпихнув под её подбородок шёлковую подушку.

Антиох тем временем дрожащими руками принёс из кабинета кувшин с тёплой водой и лари с сушёными травами. Братья, бледные и притихшие, опустились подле постели. Сербан, гневно ругаясь сквозь зубы самым грязным гвардейским матом, бережно смочил полотно и принялся точечно обтирать кровавую, пылающую полосу от плети на её спине, пока Рита, уткнувшись лицом в подушку, беззвучно плакала от бессилия и жгучей рези.

Она провалилась в тёмное беспамятство на целые сутки. Мир вокруг неё растворился, сузившись до пульсирующего, раскалённого клубка боли где-то между лопатками.

Очнулась она только под вечер следующего дня от монотонных, испуганных причитаний Акулины. Служанка сидела на краю постели утирая лицо заляпанным мазью фартуком, и рыдала в три ручья, истово крестясь на тёмные углы.

— Ох, матушка моя, княжна Мария... Опять лихорадка болотная вернулась, упаси Господь! — всхлипывала служанка, бережно меняя мокрую холстину на её пылающем лбу. — Спинушка-то вся изрезана, кровь запеклась, кашель лает... Не выдержит ведь тело, греха не оберёшься!

Рита с трудом разомкнула сухие, потрескавшиеся губы. В горло словно насыпали песка, а лёгкие при каждом вдохе отзывались хриплым, болезненным спазмом.

— Сербана... — шёпотом выдавила она, пытаясь приподнять голову от шёлковой подушки. — Позови Сербана немедля.

Акулина испуганно замахала руками, размазывая слёзы по щекам. Брата в особняке не оказалось — уехал ещё с утра по гвардейским делам или тайно выслеживал людей Меншикова. Вместо него в комнату на цыпочках, бледный и осунувшийся от страха скользнул Антиох. Мальчишка преданно опустился на колени прямо у её постели.

Рита тяжело вздохнула, превозмогая дёргающую боль в спине. Она даже сквозь лихорадочный бред упрямо пыталась восстановить разорванный круг дворцовых связей.

— Антиох, пиши... — прохрипела она, утыкаясь лицом обратно в подушку. — Бери перо. Первое письмо — великой княжне Наталье Алексеевне. Принеси самые глубокие извинения... от Марии Кантемир. Напиши, что чаепитие и дамские посиделки через два дня состояться не могут из-за внезапного моего занеможения. Второе письмо — барону Остерману. Извести, что я жестоко простыла на невском ветру... кашляю сильно... и латынь с цесаревичем вынуждена отложить до выздоровления. Ступай.

Брат торопливо закивал, вытирая рукавом повлажневшие глаза, и спешно бросился к бюро.

Рита едва успела заметить, как скрипнуло его гусиное перо как снова рухнула в глухую бездну. Её разум окончательно капитулировал. Всю ночь она металась в бреду, содрогаясь от озноба и беззвучно плача от невыносимой боли, когда мазь стягивала кровавую полосу от плети.

Времена и века в её раскалённой голове перепутались в безумный узел. Рита полностью забыла про барочный Петербург, Остермана и шелка платьев. Она судорожно хватала пальцами простыни и звала Костю — своего коллегу и близкого человека из той, далёкой прошлой жизни двадцать первого века.

— Костя... Костя, слышишь меня? — бредила Рита, срываясь на лающий кашель, пока испуганная Акулина крестила её пылающую грудь. — Тебе нужно ехать... Срочно уезжай в Австрию! Слышишь? По политическим... Там трактат... Костя, если ты не уедешь в Вену прямо сейчас, этот путь закроется! Шведы запрут залив... и мне никогда, слышишь, никогда не вернуться назад! Костя!

Перепуганная Акулина, услышав это, мигом выскочила в коридор и позвала Константина. Тот немедля вошёл в покои сестры. Весь его прежний ехидный вид бесследно испарился. Константин растерянно замер у постели, не на шутку взволнованный и встревоженный её тяжёлым состоянием. Он совершенно не понимал, зачем ему посреди зимы вдруг нужно срочно ехать в какую-то Австрию, но язвить и издеваться сейчас не смел.

И Константин, и плачущая служанка, и застывший у бюро Антиох — все в комнате единодушно подумали, что Мария в лихорадочном беспамятстве обращается именно к брату, пытаясь тайно отправить его прочь из Петербурга ради какого-то неведомого спасения.

***

Хмурое утро просочилось сквозь изморозь оконных стёкол тусклым светом. Рита очнулась от тяжёлого забытья. Сознание возвращалось медленно, голова оставалась чугунной, а мысли путались. Попытка сделать глубокий вдох прервалась сухим, лающим кашлем, который отозвался в груди мучительным спазмом. От этого резкого движения спина вспыхнула такой ослепительной, жгучей болью, что Рита глухо застонала, впиваясь пальцами в простыню. Тело горело, а лечебная мазь неприятно стягивала кожу под сорочкой.

В спальне тихо появилась напуганная служанка, торопливо меняя влажную ткань на её пылающем лбу.

— Ох, матушка, очнулась... — тихо вымолвила Акулина, вытирая слёзы. — Уж так металась всю ночь, горела вся.

Маргарита с трудом разомкнула сухие, потрескавшиеся губы. В горло словно насыпали песка, но нужно было срочно спасать свои лёгкие.

— Акулина... — хрипло выдавила она. — Послушай меня. Ступай на поварню. Найди в моих запасах трёхцветную фиалку, корень алтея и солодку. Завари всё кипятком в глиняном кувшине, дай настояться. Мне нужно выпить это, иначе кашель меня добьёт. Поспешай.

Служанка закивала и тут же выбежала, притворив за собой дверь.

Оставшись в спальне в полном одиночестве, Рита бессильно уткнулась лицом в подушку. На смену бреду приходил трезвый, холодный страх. До неё наконец дошло, сколько драгоценного времени она потеряла из-за этой внезапной болезни, которую ей «подарил» Меншиков. Пока она лежала здесь без памяти, великий князь Пётр Алексеевич остался во дворце совсем один.

Рита лихорадочно перебирала самые худшие сценарии. Мальчишка, к которому она успела привязаться с непонятной материнской теплотой и заботой, сейчас был абсолютно беззащитен.

«Блин, я же совершенно упустила его из виду, —с досадой думала она.— Кто там вообще сейчас за ним приглядывает? А если Иван Долгоруков воспользовался моим отсутствием и уже утащил Петра на очередную пьянку? Или на зимнюю охоту по сугробам? Мальчик со своим слабым здоровьем простудится в один миг. Фавориты его обложат, и никто даже слова против не скажет!»

От этих мыслей сердце забилось в рваном ритме, отзываясь новой вспышкой боли между лопатками. Ей был необходим надёжный присмотр за Петром во дворце. Человек, который сможет контролировать каждый его шаг.