Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 73

Когда Акулина вернулась с кувшином горячего травяного отвара, Рита сделала несколько тяжёлых глотков .

— Позови ко мне Сербана. Пусть зайдёт прямо сейчас.

Спустя минуту дверь спальни тихо скрипнула. Сербан вошёл подтянутой, гвардейской походкой. Его кафтан был чинно застёгнут на все пуговицы, но на лице не было прежнего весёлого фатовства. Брат смотрел на её бледный профиль с суровым беспокойством. Он осторожно присел на край постели, стараясь не звенеть шпорами.

— Ну что, пришла в себя? — негромко спросил он, пытаясь скрыть волнение. — Напугала ты нас, Машка. Как себя чувствуешь?

Рита повернула к нему голову, глядя на брата блестящими от жара глазами.

— Сербан, мне сейчас не до разговоров, — глухо прошептала она, хватая его за обшлаг рукава. — Во дворце может случиться беда. Я здесь прикована к постели, а великий князь остался без присмотра. Умоляю тебя, отправляйся в Зимний. Ни на шаг не отходи от Петра Алексеевича. Будь его тенью, карауль каждый выезд. Следи, чтобы Долгоруков его на пьянки не таскал и сивухой не поил. Мне нужен надёжный глаз подле мальчика, понимаешь? Ты за него передо мной отвечаешь.

Сербан недовольно поморщился, выплюнув под нос сочную ругань, но под её прямым, горячим взором всё же сдался буркнув с хмурой усмешкой:

— Ну разумеется, как же иначе! Гвардейскому офицеру ведь больше делать нечего, кроме как за царским малым с ложкой бегать и нянькой при нём служить. Ладно уж, горе ты моё византийское... Присмотрю, так и быть. Обещаюсь. Лежи смирно и мазь не стирай, а то Акулина из-за твоих простыней весь дом слезами залила.

Маргарита окончательно успокоилась. Напряжение отступило, веки потяжелели, и она тихо, мирно уснула, уходя в глубокий, целительный сон.

Сербан ещё минуту постоял над постелью сестры. Затем он сквозь зубы выплюнул целое море злого яда по поводу всей этой придворной грызни, бабьих капризов и проклятого Меншикова, круто развернулся и размашистым шагом покинул опочивальню. Он направился прямиком в зальную комнату особняка, где в этот самый час, наводя ужас на притихших лакеев, с официальным и весьма неожиданным визитом присутствовал действительный камергер граф Рейнгольд Лёвенвольде.

В зальной комнате усадьбы Кантемиров было холодно. Огромные изразцовые печи топились слабо, а за окнами упрямо выла февральская вьюга. Рейнгольд Лёвенвольде стоял у самого окна, спиной к дверям. Действительный камергер был при полном параде, с идеально припудренными волосами, но его серебряная трость нервно тюкала по дубовым доскам пола.

Сербан вошёл быстро, гремя шпорами и нарочито громко хлопнув дверью. На его лице привычно играла наглая, ядовитая ухмылка гвардейского фата, хотя пальцы всё ещё помнили липкую кровь на мокрой камизе сестры.

— Какая высокая честь для нашего скромного молдавского гнезда, — с порога, сочной скороговоркой процедил Сербан. — Сам граф Лёвенвольде изволил покинуть царские ассамблеи ради визита на Миллионную. Неужто у государыни закончился лавандовый парфюм, или при дворе без вашего присмотра дела запутались?

Рейнгольд медленно повернулся. Его серо-голубые глаза были абсолютно холодными, но на бледных щеках играл нездоровый румянец.

— Оставьте ваши трактирные остроты для казарм, князь Сергей, — леденящим тоном оборвал его камергер. — Я приехал к Марии Дмитриевне. Барон Остерман известил меня о её внезапном занеможении. Извольте проводить меня в её покои. Придворные обязанности цесаревича не могут ждать, пока ваша сестрица изволит капризничать в постели после субботних споров.

— Капризничать? — Сербан хмыкнул, шагнув ближе и брезгливо оглядывая безупречные кружевные манжеты графа. — Ах, ну разумеется. Наша Мария ведь знатная барыня, только и умеет, что на пуховиках валяться да от невского тумана охать. Простуда жестокая, граф. Лежит пластом, бредит, никого не принимает. Так что извольте ехать обратно к своим фрейлинам, пока ваши лакированные ботфорты окончательно не покрылись нашей провинциальной пылью.

Рейнгольд прищурился, его пальцы до белизны суставов сжали серебряный набалдашник трости. Он уловил эту фальшивую, слишком густую ядовитость в голосе Сербана.

— Вы лжёте, Сергей Дмитриевич, — тихо, с раздражением произнёс камергер, делая шаг навстречу. — Мария Дмитриевна ещё в субботу была полна сил и дерзости. Что произошло в этом доме после ухода пажей? Какой новый заговор вы здесь выстраиваете втайне от Тайной канцелярии?

И тут Сербан не выдержал. Вся его напускная игривость, гвардейский лоск и яд мгновенно испарились, уступив место бешеной злости. Он рванулся вперёд, сокращая дистанцию до фута, и едва не ткнул пальцем в расшитую серебром грудь Лёвенвольде. Братья Костя и Матвей, сидевшие в дальних палатах, до сих пор думали, что сестра просто подхватила жестокую болотную простуду, поэтому Сербан говорил приглушённо, цедя слова сквозь зубы, но в этом шёпоте было столько ярости, что Рейнгольд невольно замер.

— Хватит крутить вола, Лёвенвольде! — злобно процедил Сербан, напрочь забыв о светском этикете. — Отвечай мне прямо, как мужчина, а не как придворная лиса! Что ты задумал в отношении моей сестры?! Зачем ты крутишься возле её крыльца, зачем перехватываешь её в переходах?!

Рейнгольд даже не дрогнул. Он лишь высокомерно вскинул подбородок, глядя на взбешённого гвардейца с ледяным превосходством.

— Княжна Мария — моё официальное задание по раскрытию тайного круга вокруг цесаревича, — холодно отрезал камергер, словно читал ведомость. — Её слишком смелые речи и субботний салон угрожают безопасности двора. Я обязан фиксировать каждый её шаг, дабы империю не растрясло от ваших молдавских авантюр. И если для этого мне нужно держать её за руку — я стану это делать.

— Задание?! — Сербан отпрянул, и его лицо перекосило от бешеной, удушающей ярости. Он сжал кулаки так, что костяшки хрустнули. — Так это ты... Ты подставил Марию?! Ты натравил на неё соглядатаев?! Она урождённая княжна Кантемир, её отец кровь за эту Россию проливал, а вы с Меншиковым решили со свету её сжить?! Сдали девку в застенки Данилыча ради своих чинов?! Высекли в подвале, как коня нерадивого на конюшне!

— Высекли?! — Рейнгольд Лёвенвольде вдруг осекся, его холёное, высокомерное лицо в одну секунду стало мертвенно-бледным, почти прозрачным под слоем пудры. Серебряная трость с сухим стуком выскочила из его пальцев, покатившись по паркету, но граф этого даже не заметил. Его глаза дико округлились от подлинного, леденящего ужаса. — Что... Что ты баешь, мальчишка? Какая плеть?!

Сербан дико, страшно усмехнулся прямо в его побелевшее лицо. Что точно произошло с Марией он не знал, но по тому, как безжалостно её сломали за одну ночь, Сербан сам обо всём додумал.

— А то ты не знал, граф! То-то ты её предупреждал в галерее поостеречься в эту субботу! Не знал ты, как поступает Александр Данилыч, когда ты сдавал Марию его ищейкам?! Спина у неё от плеч до поясницы в кровавое месиво порвана, она сутки в беспамятстве металась!

Лёвенвольде стоял неподвижно, словно его самого обухом по голове ударили. Его дыхание стало рваным, прерывистым, аристократическая маска разлетелась в щепки. Не выдержав тяжести собственного обрушившегося капкана, граф медленно опустил голову и спрятал лицо в ладони. Его плечи судорожно дрогнули под расшитым кафтаном. Весь его расчёт, который должен был запереть Марию в тактильный плен, обернулся для неё разорванным телом.

— Мне надо к ней... — глухо выдохнул Рейнгольд сквозь ладони, делая слепой шаг в сторону коридора.

— Вот уж нет! — Сербан жёстко выставил локоть, преграждая ему путь и упираясь рукой в его грудь. — К её дверям ты больше на фут не подойдёшь.

— Я должен её увидеть! Мне надо... — Лёвенвольде отчаянно попытался оттолкнуть его руку, его глаза горели сумасшедшим, первобытным мужским страхом и удушающей виной.

— Убирайтесь вон! — хлёстко отрезал Сербан, указывая гвардейской перчаткой на парадный выход. — Вон из этого дома, граф, пока я греха на душу не взял и шпагу об вас не испачкал! Пошёл прочь!