Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 69

Иван Долгоруков довольно ухмыльнулся, его тщеславие мгновенно расправило крылья. Козырнуть своими кавалерскими навыками перед младшими дворянами было для него высшим удовольствием. Он расправил плечи, сделал широкий, размашистый шаг вперёд, буквально вторгаясь в её личное пространство, и стремительно перехватил её пальцы, грубовато припадая к ним губами.

— Сударыня Мария Дмитриевна! — громко, гвардейским зыком пробасил Иван, преданно и жарко заглядывая ей в глаза. — Ваша красота нынче ослепила все залы! Я готов всю ночь у ваших ног провести, и ежели кто из вельмож посмеет на вас косо зыркнуть, то я его вмиг на дуэль вызову! Вы — моё единственное солнце!

Прозоровский восторженно прыснул в кулак, а Саша Меншиков снисходительно прищурился. Иван победоносно оглянулся на мальчишек, уверенный в своём триумфе.

— Стоп. Довольно, князь, — Рита хладнокровно, но мягко выдернула свои пальцы из его ладони и повернулась к притихшему столу. Она тепло улыбнулась притихшему гвардейцу, решив не размазывать его гордость на глазах у младших. — Благодарю вас, Иван Алексеевич. Вы отлично постарались и показали нам самый частый пример. Но перед нами, господа, эталон того, как поступать излишне прямолинейно. Князь Иван опытный гвардеец, и на настоящем куртаге он, конечно же, так себя не поведёт, коль выдастся случай, но сейчас он умышленно обнажил перед нами все типичные ошибки кавалеров.

Долгоруков от такого мягкого, но отрезвляющего отпора растерянно моргнул, его багровый румянец сошёл, уступая место внимательному ошеломлению.

— Ошибки, Мария Дмитриевна? Но почему? Ведь я со всей гвардейской честью!

— Именно, князь. Слишком много гвардейской чести для хрупкого бального зала, — Рита обвела пальцем пространство между ними, обращаясь к замершим подросткам. Пётр Шереметев лихорадочно фиксировал каждое её слово. — Во-первых, границы. Кавалер подошёл слишком близко, заставив даму инстинктивно отпрянуть. Во-вторых, этот кабацкий зык. Громкие, напыщенные клятвы у всех на виду вызывают у знатной женщины лишь одно желание — поскорее сбежать от крикуна, чтобы не стать посмешищем для фрейлин. И в-третьих, карты выложены сразу, пообещав валяться у ног. Вы добровольно сдаёте крепость до начала осады. Женщине с таким кавалером скучно в первую же минуту.

Мальчишки за столом шумно зашевелились. Иван Одоевский понимающе закивал, а Голицын ухмыльнулся, глядя на притихшего фаворита. Иван Долгоруков стоял посреди залы, его спесь поутихла, а в глазах плескалась отчаянная, слепая покорность её словам.

— А как надо было, Мария Дмитриевна? — не выдержал утончённый Шереметев, подаваясь вперёд. — Извольте показать!

— Смотрите внимательно, — Рита сделала шаг назад, восстанавливая ледяную, манящую дистанцию. Она повернулась к Ивану, её глаза азартно блеснули, а лицо приняло выражение лёгкой, дразнящей отстранённости. — Кавалер обязан подойти плавно. Держать корпус прямо, шаг не должен быть шире фута. Руку даме подают лёгким движением, едва касаясь лишь кончиков пальцев, словно вы держите хрупкое крыло бабочки, а не узду коня. Иван, извольте замереть.

Рита сделала полшага навстречу, её пальцы невесомо, на один миг коснулись обшлага его кафтана и тут же скользнули обратно в муфту. Иван затаил дыхание, его сердце заколотилось у самого горла от этой мимолётной, сумасшедшей близости.

— Голос должен быть тихим, предназначенным только для её ушей, — Рита заговорила вкрадчивым, текучим полушёпотом, глядя Ивану прямо в глаза. — Никаких «солнц» и «дуэлей». Скажите просто: «Этот тёмно-синий шёлк платья сегодня весьма авантажен, сударыня. Он так же глубок, как думы барона Остермана на Тайном совете... Впрочем, государь подождёт, покуда вы изволите украшать сей скучный куртаг. Рад был засвидетельствовать почтение». И после этого кавалер делает безупречный поклон, разворачивается и... уходит к другим дамам. На весь вечер.

— Уходит?! — в один голос выкрикнули Волконский и Прозоровский.

— Именно, — Маргарита победоносно улыбнулась, отступая обратно к Антиоху. — Вы укололи её тщеславие, выделили её из толпы, сравнили её платье с большой политикой и тут же лишили её своего общества. Женская гордость будет уязвлена. Весь остальной бал она станет сверлить вашу спину глазами, пытаясь понять, почему этот загадочный кавалер пренебрёг её капризами. Капкан захлопнулся без единого крика.

Иван Долгоруков судорожно сглотнул, его дыхание было рваным. Он смотрел на Риту как на опасное, всевидящее божество, полностью покорённый её психологическим инжинирингом. Мальчишки за столом взорвались яростным, восторженным гулом, а Пётр Шереметев принялся спешно переносить её формулу «шаг вперёд, шаг назад» на свои голландские листы.

Иван Одоевский, доселе прилежно скрипевший пером, вдруг замер, упрямо вскинул подбородок и с самым серьёзным видом выдал:

— Мария Дмитриевна, извольте просветить. А уместно ли… ну, ежели куртаг затянулся, пригласить даму в нишу за портьеру? Для приватного, так сказать, изъяснения чувств?

Маленький Миша Волконский от такого вопроса мгновенно густо покраснел до самых ушей и смущённо уткнулся в чертёж. Зато остальной подростковый муравейник в предвкушении замер, уставившись на Риту. Одоевский, будучи взрослее остальных, смотрел на неё с живым, вполне понятным мужским интересом. Иван Долгоруков у окна рефлекторно перехватил пальцами эфес шпаги, весь обратившись в слух.

Маргарита едва сдержала судорожный вздох, внешне оставаясь безупречно спокойной. Она плавно опустила руки в муфту и выдала им строгое правило:

— В бальном зале, господа, уединение за портьерой — это тяжелейший удар по репутации дамы. Настоящий кавалер никогда не станет подставлять под удар имя женщины, к которой он искренне расположен. Любые приватные разговоры должны вестись на виду общества в полушаге от остальных, но так тихо, чтобы вас слышала только она. Тот, кто тащит женщину в темноту ниши, выставляет себя неотёсанным грубияном.

Мальчишки понимающе закивали, но тут подал голос Мишель Голицын. На его лице проступила нахальная, высокомерная усмешка. Он упрямо зыркнул на Риту и обронил на всю залу:

— Как же тогда расценивать то, что вас саму уводил за портьеру камергер Лёвенвольде? На праздновании рождения цесаревны. Я сам видел, как вы там скрылись вдвоём, и шёлк на занавесях ходуном ходил. Что же это выходит — граф тоже неотёсанный грубиян?

В комнате мгновенно захлопнулась гробовая, леденящая тишина. Лишь гудело за окнами, но воя вьюги больше никто не замечал. В то же мгновение с щелчком вошла в ножны шпага Ивана Долгорукова.

Для Риты это был сокрушительный, обжигающий позор. На секунду сердце сделало дикий, панический кувырок, а щёки опалило горячей злостью на этого наглого мальчишку. Да, в той нише между ней и Рейнгольдом ничего предосудительного не произошло, они не целовались, но стороннему обывателю вроде этого Голицына действительно можно было додумать всё что угодно. Показать испуг перед этими гудящими мальками сейчас означало выдать себя с поличным. Рита сделала медленный, глубокий вдох, унимая внутреннюю дрожь, и холодно посмотрела нахалу прямо в глаза.

— Глаза у вас острые, Михаил. Граф Рейнгольд перехватил меня в той галерее вовсе не ради кавалерских комплиментов.

Она обвела взглядом лица подростков, переводя их внимание в нужное ей русло.

— Действительный камергер Лёвенвольде подозревал, что в нашем салоне плетётся скрытый заговор, и пытался выведать у меня, о чём вы здесь спорите каждую субботу. Он угрожал мне Тайной канцелярией и судами Сената, требуя выдать ваши имена. Мне ожесточённо пришлось защищать наше право собираться этим кругом и оберегая вас от доносов.