Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 67

— Мария Дмитриевна! — хрипло выдохнул он, путаясь в широких полах своего кафтана и преграждая ей путь в комнату. От него всё ещё явственно несло вчерашним кутежом, табаком и перегаром, хотя гвардеец изо всех сил старался принять чинный, кавалерский вид. — Не гоните. Выслушайте. Я ведь всю ночь здесь... ради вас.

— Князь Иван, это уже переходит все границы, — Рита устало прислонилась плечом к стене, чувствуя, как от бессилия и злости она начинает закипать. Скрываться под маской благоволения после угроз Лёвенвольде не оставалось никаких сил. — Запах от вас до сих пор ужасен. Ваше поведение совсем не похоже на поступки взрослого мужчины, коими вы так хвастались на крыльце. Сидеть на полу у дверей фрейлины, это недостойное фаворита ребячество.

Иван растерянно моргнул, его лицо пошло багровыми пятнами. А потом в его глазах, подёрнутых хмельной дымкой, вспыхнул безумный блеск надежды. Он подался вперёд, глуповатая и восторженная улыбка озарила его лицо.

— А вы... вы меня будете парить в бане? Как тогда, а?

Рита даже опешила от такой наглости, на секунду зависнув.

— Что?!

— Я готов! Хоть сейчас! — горячо затараторил Иван, преданно заглядывая ей в глаза. Долгоруков, ломающий здоровье цесаревича ради власти, сейчас выглядел как влюблённый до безумия мальчишка. Он истолковал её слова о «болезни» и «ртути» как скрытую, интимную заботу. — Поеду сам, прикажу мыльню натопить на нашей мызе, деготь ваш приму, серу, всё что велите! Только сами... сами приезжайте...

— Никуда я не поеду, — обрубила его Рита, приходя в себя и выставляя перед собой руку как щит. Её физически передёрнуло от одной мысли о такой «банной терапии» с этим мажором. — И уж точно не собираюсь никого парить. Я не спала всю ночь, князь, и единственное, чего я хочу — это спать. Уйдите с дороги.

Иван мгновенно сник, его хмельной задор поумерился, а гвардейская спесь растаяла под её суровым взглядом. Но уходить насовсем он не собирался. Он робко перехватил край её тёплой накидки и тихо, с заискивающей покорностью побитого пса произнёс.

— Тогда позвольте мне беречь ваш покой, Мария Дмитриевна. Я здесь, у дверей на стуле сяду. С обнажённой шпагой. Ни одна живая душа, ни один лакей или соглядатай Меншикова в это крыло не сунется, пока вы почивать изволите. Позвольте...

«Когда же это закончится?»

Рита поняла, что спорить с пьяным влюблённым гвардейцем на глазах у просыпающегося дворца чистое самоубийство. Ещё минута, и их застукают утренние фрейлины.

— Хорошо, — Рита резко выдернула ткань из его пальцев, открывая дверь в свои покои. — Сядьте на стул в конце галереи, князь. И не дай Бог ваша шпага издаст хоть один лишний звук. Прощайте.

Она скользнула внутрь комнаты и с грохотом захлопнула тяжёлую дубовую дверь прямо перед его носом. Иван Долгоруков остался в коридоре абсолютно счастливым. Он с гордым, воинственным видом уселся на жёсткий банкет у окна, положив руку на эфес и приготовившись нести свою первую, самую важную стражу ради черноволосой ведьмы. А Рита, сорвав с себя тяжёлое платье, рухнула на постель, засыпая под надёжной, хоть и нелепой охраной своего тайного врага.

Рита поднялась только к обеду, чувствуя себя так, словно по ней проехался товарный поезд. Голова гудела, а тело после бессонной ночи казалось чужим и неповоротливым. Рита понимала, что сегодня её ждёт суровый нагоняй от Остермана, ведь внезапная «болезнь» цесаревича, которую она сама же и устроила с помощью чемерицы, вовсе не давала ей права прогуливать уроки барона. Вице-канцлер педантично отмечал каждое её опоздание, и оправдываться перед его сухим, пронизывающим взглядом будет трудно.

Она едва успела облачиться в тёмно-синее строгое платье с глухим воротом, как тишину покоев беспардонно, с треском нарушили.

Дверь распахнулась от удара ноги, и в комнату, напрочь забыв о дворцовом этикете, ворвался цесаревич. На мальчике не было парадного кафтана, лишь помятая шёлковая рубаха. Лицо его пылало нездоровым румянцем, а капризные губы судорожно подёргивались от ярости.

— Вы снова нарушили мой покой! — с порога, сорвавшись на фальцет, закричал Пётр. Его глаза сейчас горели обиженной злостью. — Не смейте приходить ко мне ночью! Не смейте совать свои горькие ложки мне в рот! Я не желаю видеть вас, слышите?! Что вы пытаетесь делать со мной? Вы... вы мне не мать!

Последние слова мальчишки ударили Риту сильнее всего. Ей стало невыносимо больно и обидно. Всё внутри неё в эту секунду отчаянно потянулось к этому взъерошенному, кричащему мальчику. Маргарита сделала два стремительных шага вперёд и опустилась перед Петром на одно колено, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Она аккуратно, но крепко перехватила его ладошки, не давая ему отвернуться.

— Да, я вам не мать, Пётр, — тихо, но с такой искренней теплотой произнесла она, что цесаревич от неожиданности поперхнулся собственным криком. — Вашу матушку никто не заменит, она на небесах. Но я пришла ночью только потому, что испугалась за вас. Мне не наплевать, что вам плохо.

Мальчик растерянно захлопал глазами, его гнев наткнулся на эту неожиданную, горячую защиту.

— Тогда зачем... зачем вы ночью пришли? — буркнул он, упорно пытаясь вырвать руки, но уже без прежней злости. — Ванечка говорит, вы ведьма молдавская... Мучаете меня отварами.

— Твой Ванечка вчера сам на ногах не стоял, — мягко ответила Рита, и в её глазах мелькнула сердитая искорка. — А от его «помощи» тебе только хуже стало. Я дала тебе этот взвар, чтобы унять твою лихорадку и помочь тебе прийти в себя. Разве я желаю тебе зла?

Пётр Алексеевич замер. Его нижняя губа обиженно задрожала, но теперь это было не царское высокомерие, а чистая, детская беспомощность. Мальчик всхлипнул, переводя взгляд на её строгое синее платье, и вдруг, растеряв все свои капризы, рванулся вперёд и уткнулся лбом в её плечо, вцепившись пальцами в ткань. Его маленькое тело била крупная дрожь.

Рита замерла, боясь пошевелиться, к горлу подступил удушливый комок. Она осторожно обняла цесаревича за плечи, баюкая и давая ему выплакаться. В эту секунду её расчётливая стратегия окончательно переплавилась в человеческую привязанность.

Диалог закончился доверительной тишиной. Пётр затих, шмыгая носом, и тихо прошептал, не поднимая головы.

— Я не поеду больше к Ванечке, когда он так пьёт. У меня от его вина голова лопается. Вы... вы примирите Остермана? Он ведь убьёт меня за прогулянный урок.

— Примирю, — Рита мягко отстранила его, утирая платком мокрые щёки и тепло улыбаясь. — Извольте идти переодеться в сухой кафтан, великий князь. А я возьму удар барона на себя.

Мальчик коротко кивнул и быстро выскочил из покоев, оставив Риту сидеть на коленях посреди комнаты. Едва за Петром захлопнулась дверь, силы окончательно оставили её. Она дошла до тяжёлого кресла у окна и буквально упала в него, чувствуя, как мелко дрожат колени. Тёмно-синий шёлк платья всё ещё хранил едва заметный след от детских слёз на плече.

Акулина, бесшумно вынырнувшая из прихожей, протянула ей запотевший серебряный стакан со студёным брусничным морсом. Рита благодарно кивнула, сделала несколько жадных глотков, позволяя ледяной кислинке остудить пересохшее горло, и откинулась на бархатную спинку.

Она всё думала и думала о случившемся. Она ведь получила его доверие. Настоящее, чистое, детское доверие цесаревича, которое до этого момента безуспешно пытались купить или выбить все министры империи. Рита закрыла глаза. Чем теперь это ей грозит?

Дворец не место для искренности. Если Остерман или Меншиков прознают, что капризный сирота-царевич ищет защиты у молдавской княжны и доверяет ей больше, чем собственным менторам, её просто сотрут. Из компаньонки Натальи она в один миг превратилась в самую опасную фигуру на доске. Как теперь со всем этим быть? Играть роль заботливой наставницы дальше, просчитывая каждый вздох мальчика как тактический ход, или…

Рита прижала ладонь к плечу, куда только что утыкался лбом мальчик. На сердце, вопреки всякому холодному расчёту, медленно разливалось щемящее тепло от этого короткого объятия. В горле встал комок. Рита сглотнула его, чувствуя, как глухая, чисто женская нежность затапливает душу. Какой же он всё-таки ещё ребёнок. Одинокий, затравленный, несчастный одиннадцатилетний мальчишка, который под маской царской спеси просто отчаянно хотел, чтобы его хоть кто-то пожалел.