Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 54

У Риты внутри всё судорожно сжалось, а сердце сделало глухой панический кувырок.

— И что именно ты имеешь в виду под прежней Марией? Говори прямо.

Брат лишь ехидно прищурился, забирая со стола монеты и пряча их в глубокий карман своего кафтана.

— А то ты сама не ведаешь. Прекрасно ведь всё понимаешь.

Он отвесил ей короткий, шутовской поклон и стремительным, бесшумным шагом направился к выходу. Рита, задыхаясь от ярости, не выдержала и в сердцах крикнула ему вдогонку:

— Тебе всё равно придётся отработать это золото, Сербан! Из-под земли достанешь!

Из тёмного коридора в ответ донёсся лишь его наглый, раскатистый хохот, быстро затихший в лабиринте анфилад. Рита тяжело перевела дыхание и краем глаза заметила движение у дверей. Из глубокой тени, испуганно прижав ладони к губам, на неё во все глаза смотрели меншиковские лазутчицы Стеша и Дуняша. Девки слышали последние хлёсткие слова и теперь испуганно переглядывались, ратуя за свежий компромат против наставницы великого князя. Рита закатила глаза и захлопнула створку дверей.

***

Через два дня великий князь наконец вернулся во дворец. Но вместо весёлого монаршего выезда парадные покои были взорваны хаосом. Пётр Алексеевич был тяжело болен. Скрытая простуда, подхваченная на декабрьском морозе, наложилась на последствия недельных пьянок на охоте, устроенных Долгоруковыми. Мальчик едва держался на ногах, его лицо казалось землисто-серым, а из груди вырывался лающий, клокочущий кашель.

Рита мгновенно развернула спасательную операцию, подчиняя притихшую челядь своей воле. Но стоило слугам перенести бесчувственного великого князя на постель, как в спальню, покачиваясь, ввалился Иван Долгоруков. Гвардеец, сам пьяный в дымину попытался было развязно отмахнуться от наставницы, демонстрируя свою власть над ребёнком.

Внутри у Риты лопнул последний сдерживающий барьер. На лакированном комоде у дверей лежала парадная шпага великого князя. Рита схватила тяжёлые кожаные ножны и, сделав резкий шаг вперёд, замахиваясь со свистом принялась лупить Ивана Долгорукова прямо по плечам.

Удары выходили хлёсткими, увесистыми. Лощёный фаворит от неожиданности даже не пытался защищаться. Он лишь отшатывался к стене, закрывая голову руками, но при этом извращённо, пьяно улыбался, будто наслаждаясь её яростью и не сводя глаз с её раскрасневшегося лица.

Рита нанесла финальный удар, резко бросила чужое оружие на паркет и выдохнула ему прямо в лицо, сочась чистым презрением.

— Как же мне омерзительны такие мужчины, как вы, князь Иван... Трусливые, спесивые кабацкие шуты, способные лишь ломать чужие жизни ради шкурных повадок. Вон отсюда. Чтобы духу твоего здесь больше не видела.

Долгоруков, судорожно сглотнув и утирая пот со лба, спорить не решился. Фаворит спешно ретировался за портьеру.

Рита повернулась к мечущемуся по постели великому князю, ладонью проверяя его пылающий лоб, и принялась обтирать бледное детское лицо холодной колодезной водой. Она как раз поила судорожно вздыхающего мальчика с ложечки отваром толокнянки, когда в покоях бесшумно выросла высокая мужская фигура.

Перед ней стоял Рейнгольд Лёвенвольде. Камергер хмурился, его глаза сузились, фиксируя её растрёпанный вид, а на холёных губах играла привычная ухмылка. Он лениво опёрся на серебряную трость и произнёс негромко с хрипотцой.

— Вы здесь не сестра милосердия, Мария Дмитриевна, дабы утирать похмельные слёзы наследникам престола. Сие выглядит нелепо для строгой наставницы.

— Уходите, граф Лёвенвольде! — Рита резко выпрямила спину, вскинув подбородок. В её тёмных глазах, вопреки холодному расчёту, заблестели злые, горькие слёзы упрямства. — Это неправильно! Неправильно спаивать этот неокрепший детский организм ради кулуарных лавров! Неправильно отнимать у одинокого сироты возможность получать знания и расти мудрым правителем, заменяя его волю слепым пьяным страхом! Если вы, вельможи империи, видите в этом лишь торг, то мне... мне искренне жаль ваш двор!

Камергер от такой искренней, горячечной отповеди нахмурился. Он долго пристально смотрел на её дрожащие губы и растрёпанные чёрные волосы, словно взвешивая каждое слово.

Лёвенвольде тяжело вздохнул.

— Хорошо, Мария... Прекратите слёзы. Я помогу вам проучить Ивана. Этой же ночью мои люди сделают всё, как вы предписывали в своём письме.

***

Окраина города встретила их той же морозной мглой, и внутри мыльни как и в прошлый раз разыгрывался настоящий ад. Рита велела натопить баню в разы жарче, раскалённый туман стоял такой плотный, что она сама едва не теряла сознание, тяжело хватая перегретый воздух. Тёмные отвары чистотела и полыни в котлах были заварены густо, до чернильной черноты.

Ивана Долгорукова, хмельного и ослабшего после кутежа, слуги камергера снова привязали кожаными ремнями к дубовой полке. Гвардеец и не думал сопротивляться. На его лице заиграла всё та же извращённая улыбка и азарт. Парень будто бы сам отчаянно хотел именно такого исхода.

Рита лишь злобно прищурилась, глядя на его бахвальство. В первый же заход она подхватила дубовые веники и с такой бешеной силой принялась исступлённо лупить Ивана, что с фаворита в один миг сошла и ухмылка, и вся гвардейская спесь. Измученное плохим вином тело кавалериста судорожно выгнулось под ударами.

На второй заход Рита окончательно потеряла жалость. Она с оглушительным шипением плеснула кипяток на раскалённую каменку, взвинчивая жар до невыносимого максимума, ошпарила веники и принялась щедро разливать по его груди и бёдрам густые, обжигающие взвары. Рита хлестала Ивана собственными руками столь неистово, что гвардеец не выдержал. Его прежний азарт разбился вдребезги, парень дико завращал глазами, захлёбываясь паром, и сорвался на хриплый, безумный крик, униженно моля о пощаде.

— Мария... ради Бога... Хватит! Горю! Пощади!

Но Рита, задыхаясь от лающего кашля и раскалённого пота, облепившего её тело, продолжала наносить удары. Не ясно чего ей сейчас хотелось, то ли иссушить болезнь, то ли наказать фаворита за спаивание Петра.

Тяжёлая дубовая дверь парной со стуком распахнулась. В удушливый туман стремительно ворвался Рейнгольд Лёвенвольде. Камергер мёртвой хваткой вцепился в её предплечья, силой перехватывая веники и буквально оттаскивая Риту прочь от полки. Иван уже лежал без сознания, уткнувшись лицом в мокрые листья.

— Вы убьёте его! — яростно зашипел Рейнгольд прямо ей в губы, волоча её к выходу. — Если он подохнет под вашими вениками, я не смогу вас прикрыть! Меншиков и Остерман сотрут нас в порошок, мы оба немедленно пойдём на плаху! Извольте прийти в себя!

В прохладном предбаннике Лёвенвольде бесцеремонно укутал её дрожащее, мокрое тело в свою тяжёлую меховую шубу. Рита, всё ещё задыхаясь, попыталась было вырваться, но плотный мех крепко сковал её движения.

Камергер не дал ей опомниться. Не выпуская её из этих меховых тисков, он опустился на деревянную лавку и усадил Риту в шубе прямо к себе на колени. Его большие, жёсткие ладони сжались вокруг её талии с такой силой, что Рита глухо, застонала.

Лёвенвольде пристально смотрел на неё сверху вниз, и его серо-голубые глаза в полумраке казались абсолютно чёрными. Вид этой растрёпанной «ведьмы» с разметавшимися по плечам мокрыми чёрными косами свёл его с ума окончательно. Намокшая рубаха, просвечивающая под распахнутым мехом, облепила её грудь как вторая кожа, а пылающие густым румянцем щёки и сверкающие глаза полностью уничтожили остатки его самоконтроля. У Риты же голова шла кругом от раскалённого марева, а сердцебиение превратилось в бешеный, оглушительный гул, заглушающий завывание вьюги за стенами мыльни.

Защитные плотины рухнули с оглушительным треском. Рейнгольд резко перехватил её лицо ладонями, пальцами впиваясь в мокрые виски, и влип в её припухшие губы поцелуем — горячим, злым, почти кусачим. Рита сорвалась на ответный, хриплый вздох, полностью капитулируя перед этим наваждением. Поцелуй лихорадочно углублялся, до темноты в глазах. Камергер сжимал её в объятиях всё жёстче, упиваясь её слабостью, пока Рита бессильно откидывала голову назад, теряя последние остатки рационализма. В полумраке предбанника слышались лишь их хриплые, рваные стоны и безумный стук сердец, бьющихся в одном бешеном ритме. Остался только этот греховный туман, в котором оба окончательно летели в бездну.