Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 26
Лёвенвольде вгляделся в её бледное лицо, и на его губах мелькнула ироничная улыбка человека, раскусившего блеф. Но развивать сцену прилюдно он не стал — лениво отпустил локоть и, вежливо поклонившись, растворился в толпе.
Рита метнулась в тень Большой галереи, но у позолоченной колонны дорогу ей бесцеремонно преградил Иван Долгоруков. Его смазливое лицо было хмельным, взгляд — наглым. Он шагнул ближе, загоняя её в угол.
— Что, Кантемир, не выгорел твой прожект у государыни? — ухмыльнулся он. — Я же советовал: забирай бумажки и марш в девичью. Нечего соваться к Петруше со своей латынью. Мальчик со мной поедет — на псарни, куда я укажу.
Рита почувствовала, как в груди вскипает ярость. Она балансировала на краю пропасти: одно лишнее слово — и Долгоруковы сметут её с дороги. Но холодный расчёт взял верх. Она встретила его взгляд ледяным спокойствием и бросила фразу, рассчитанную на то, чтобы ударить по самому больному — по сословной гордости:
— Ваша кавалерийская спесь, князь Иван, держится на поводке одиннадцатилетнего сироты. Но помните: когда этот поводок оборвётся, от всей вашей фамилии останется лишь кучерская ругань в сибирской ссылке. Вы обычный надсмотрщик, застрявший в чужом кабинете.
Долгоруков побледнел. Его ухмылка сползла, рот капризно приоткрылся — никто во дворце не смел говорить с ним так при свидетелях. Он рванулся вперёд, тяжело дыша перегаром, и в эту секунду Рита заметила деталь, которая всё меняла.
Шейный платок Ивана съехал набок, и под слоем пудры у обшлага мундира проступали грязновато‑багровые пятна розеол. В голове у Риты, набитой разного рода информацией, в том числе медицинскими справочниками, щёлкнуло тактическое понимание.
«Люэса… Ранний сифилис»,— с леденящим восторгом зафиксировала Рита, и её пальцы сами собой сжались. —«Вот чем ты награждаешь маленького будещего императора, гвардейская ты мразь. Вот твой смертный приговор, Ванечка. И теперь вся власть над ситуацией переходит в мои руки».
Всё это пролетело в голове Риты мгновенно, но она всё равно не смогла среагировать на действия Долгорукова. Иван действовал инстинктивно молниеносно. Не успело эхо от Ритиных слов затихнуть в полумраке галереи, как его пальцы мёртвой хваткой впились в её локоть. Рывок был такой силы, что тёмно‑красная парча роброна глухо треснула, а мыски туфель заскользили по навощённому паркету. Долгоруков яростно затащил её в нишу за позолоченной колонной и навалился всем весом, прижимая к холодному мрамору. Его лицо, перекошенное от ярости и животного испуга, оказалось в считаных дюймах от её лица.
В следующую секунду тяжёлая гвардейская ладонь легла на её горло, пальцы начали сжиматься. Китовый ус корсета безжалостно врезался в рёбра, перед глазами на миг поплыли серые пятна, а сердце забилось крупными толчками.
— Ты что же это мелешь, тварь византийская? — выдохнул Иван перегаром, сильнее вдавливая её в камень. — Да я тебя прямо здесь придушу, и никто не пикнет! Ссылкой мне грозишь? Моему роду? Да Данилыч по первому слову тебя и твоих щенков‑братьев в крепость запрёт — сгниёте там!
Рита судорожно вцепилась в позумент его обшлага, ногти скользнули по плотной ткани. Кричать было невозможно. Иван вдруг в ужасе оглянулся через плечо: в трёх шагах от ниши гремел оркестр, звенели бокалы, гости смеялись, фрейлины шуршали юбками, исполняя менуэт. Слишком много свидетелей крутилось у позолоченного карниза. Придушить её на глазах у Коллегии было самоубийством — и он это понимал, несмотря на все высокомерные угрозы.
Он неохотно, с ненавистью ослабил хватку, но ладонь с её шеи не убрал, прошипев ледяным шёпотом:
— Попробуй только ещё раз рот раскрыть при Петруше. Пикнешь хоть слово про псарни или про мои дела — из дворца по частям вынесут. Мой отец тебя живьём закопает, Кантемир. Ты никто здесь. Тень покойного царя.
Резко оттолкнув её, Долгоруков быстрыми шагами вышел из ниши, на ходу поправляя сбившийся шейный платок и натягивая привычную маску весёлого гвардейца.
Рита осталась у колонны, хватая ртом воздух. Колени под парчой мелко подрагивали, но она усилием воли заставила себя не осесть. Внутренний голос Ланской впервые за вечер дрогнул от трезвой паники:
«Чёрт… Перегнула. Слишком хлёстко ответила. Вспылила как идиотка, забыв, где нахожусь. Этот щенок прав, Долгоруковы сейчас в такой силе, что сотрут меня в порошок за одно оскорбление клана. Одно слово Меншикову, и прощай программа обучения, прощай Антиох. Я действительно подставила себя под страшный удар».
Она попыталась пригладить растрепавшиеся локоны — и краем глаза заметила, что из полумрака галереи за их нишей всё это время наблюдал Рейнгольд Лёвенвольде. Камергер лениво поигрывал набалдашником трости, а на его холёном лице блуждала понимающая, опасная ухмылка. Он видел всё.
Глава 11. По колено в тумане
Карета швыряло по раскисшим питерским дорогам. Рита сидела прямо, не цепляясь за сиденье, — пальцы лежали на коленях, спина была ровной. Вчерашний инцидент у колонны остался позади: теперь в голове царил трезвый, холодный расчёт. Данилыч прислал за ней на рассвете, и она успела просчитать каждый его возможный выпад ещё до того, как колёса остановились у крыльца.
В кабинете Меншикова пахло вином и старой бумагой. Александр Данилович мерил шагами комнату, полы небрежно наброшенного кафтана взметались при каждом резком развороте. Налитые кровью глаза буравили Риту, а кулак с глухим стуком опустился на стол, смяв лежавшие там ведомости.
— Ты что же это себе позволяешь, девка? — голос Меншикова звучал глухо, с тяжёлым придыханием. — Какую глупость ты вчера учинила на балу? Без моего дозволения сунулась к государыне с расспросами о князе Иване? Думаешь, если я тебя во дворец допустил, так тебе воля дана бабьи склоки у трона заводить и лишнее внимание привлекать? Да я твой дом Кантемиров по миру пущу, из покоев фрейлин вышвырну в три счёта!
Бумаги мялись и рвались в его огромных пальцах.
Рита не дрогнула. Она смотрела прямо, ровно, будто не замечая его ярости. Вчерашнее удушье оставило лишь лёгкую ломоту в рёбрах — но разум работал безупречно. Спорить с Долгоруковыми Меншиков сейчас не стал бы: их клан набирал силу, и Рита это прекрасно понимала. Нужно было зайти с другой стороны — нажать на его собственный страх потерять власть.
— Моё общение с Екатериной Алексеевной на вчерашнем балу имело лишь одну цель, — произнесла она ровно, с идеальным хладнокровием, и Меншиков на полувздохе осекся, прищурившись. — Князь Иван Алексеевич действует исключительно в интересах собственной семьи, и это уже подрывает ваше положение. Он увозит великого князя на три дня, полностью отрезая его от какого либо надзора. Пока цесаревич на дальних псарнях, Долгоруковы внушают ему мысль о свободе от вашей опеки. Мой контроль над уроками в кабинете — единственный способ возвращать великого князя в нужную вам колею. Я привязываю его к столу чертежами и занятиями, компенсируя пагубное влияние князя Ивана Алексеевича. Если вы уберёте меня, у вас не останется ни одного скрытого рычага влияния в этих комнатах. Подумайте об этом.
Светлейший князь лишь сильнее нахмурился, отчего его густые, тронутые сединой брови сошлись у переносицы в одну зловещую линию. Александр Данилович медленно, с угрожающим хрустом суставов оперся ладонями о край орехового стола, нависая над ней всем своим грузным, подавляющим корпусом. Полы его расстёгнутого кафтана тяжело качнулись, а в налитых кровью глазах вспыхнул опасный, хищный огонёк. Получить тактический щелчок по носу от молдавской княжны полудержавный властелин не собирался.