Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 25

Рита вздрогнула от такой пещерной наглости, но тут же подавила дрожь резким вскидом подбородка. Терпеть подобное на глазах у Остермана значило навсегда вылететь из ядра дворца. Она шагнула вперёд, голос прозвучал ровно, будто рассекая тишину.

— Порядок в этом кабинете, сударь, определяется волей Верховного совета, а не вашим кучерским задором. Если ваше кавалерийское высокомерие мешает отличить инженерный план фортификации от монастырской чепухи — так то беда ваших учителей. Уберите шпагу с моих листов. Мы заняты делом, которое послужит империи, пока вы изволите тратить время на конюшнях.

Молодой князь осёкся. Его весёлый смех оборвался на полувздохе, лицо пошло красными пятнами. От злости он подался вперёд, пальцы судорожно легли на эфес шпаги — металл глухо звякнул о край стола. Пётр Алексеевич замер, приоткрыв рот, глядя на наставницу с детским восторгом.

Долгоруков быстро справился с вспышкой. Смерив Риту бешеным взглядом, обещавшим скорую расправу, он демонстративно убрал руку от оружия, повернулся к цесаревичу и грубо схватил мальчика за плечо.

— Идём, Петруша. Нечего слушать эту бабу — кони заждались.

Пётр мгновенно сорвался с места: радостно подпрыгнул, сбрасывая на ходу учебный кафтан, и без оглядки метнулся к выходу. Тяжёлая дверь с грохотом захлопнулась, оставив Риту и Остермана в звенящей пустоте разгромленного кабинета. В воздухе ещё висел стойкий запах табака — и глухая ярость, сжимавшая грудь.

***

Долгоруков увёз Петра на долгие четыре дня. Рита не находила себе места, но не знала куда пойти, чтобы решить этот вопрос. Не выдержав напряжения она в один из дней обратилась к Елизавете Петровне, но та лишь высокомерно хохотнула и резко высказалась в адрес самой Марии.

— Послушай, Кантемир, лихоманка тебя пощадила, да ума не прибавила, — процедила цесаревна, чуть склонив голову. — С каких пор молдавские княжны учат, как проводить досуг будущему государю? Держись подальше от мужских забав моего племянника. И поменьше спеси — займись лучше веером. А то, погляжу, совсем об этикете и внешнем виде позабыла.

Рита сжала пальцы в кулаки, но голос прозвучал ровно:

— Я отвечаю за образование цесаревича перед Верховным советом.

— А я отвечаю за то, чтобы при дворе не устраивали склок, — отрезала Елизавета и отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

Хуже всего было то, что Лёвенвольде будто охотился на неё. Он нарочно возникал в самых глухих переходах, лениво опираясь на трость, и каждый раз находил новую иглу, чтобы уколоть побольнее.

— Ну как поживают ваши редуты, Мария Дмитриевна? — протянул он однажды, преграждая путь в Большой галерее. — Слышал, ваш главный ученик предпочёл фортификациям Вобана общество борзых собак Долгорукова. Какая досада. Наверное, латынь оказалась слишком тяжела для одиннадцатилетнего ума. Или дело в наставнице?

Рита вскинула подбородок, пряча вспышку ярости за ледяной вежливостью.

— Мои чертежи дождутся своего часа, граф. А ваше неусыпное внимание к моим урокам выглядит… излишне суетным для камергера. Позвольте пройти.

— О, я лишь забочусь о том, чтобы вы не тратили свои выученные таланты впустую, — ехидно бросил он вслед.

Когда объявили о бале, нервы Риты натянулись до предела. В спальне Акулина молча достала тяжёлое парчовое платье тёмно‑красного цвета. Корсет затянули так туго, что перед глазами поплыли серые пятна, но Рита упрямо расправила плечи.

На приёме она первым делом подошла к трону. Екатерина Алексеевна сидела грузно, прикрывавшая тёмные пятна на щеках под слоем белил, будто сама была частью дворцового убранства. Пётр стоял чуть поодаль — и от одного взгляда на него у Риты внутри всё оборвалось. Кожа мальчика отливала нездоровой желтизной, под глазами залегли тёмные тени, а когда Рита сделала шаг ближе, в нос ударил резкий запах — пивной перегар и дёготь от табака.

Настоящий, первобытный ужас сковал её изнутри. В её двадцать первом веке за такое с ребёнком давно бы судили. Здесь же это было нормой — будничным, молчаливым насилием над сиротой. Мысли метались в голове:

«Это неправильно. Это дико. Как можно?»

А рядом, у кресла императрицы, застыл Лёвенвольде. Он лениво поймал её взгляд, и в груди у Риты что‑то дрогнуло — не от страха, а от этой невыносимой смеси гнева и беспомощности. Плоть вопреки разуму отозвалась на его близость горячей волной, и сердце забилось где‑то у самого горла. Граф едва заметно приподнял бровь, заметив её секундное смятение, и на тонких губах мелькнула тень ироничной улыбки.

Рита сделала глубокий вдох, преодолевая сопротивление туго затянутого тёмно‑красного корсета. Терять сознание посреди сияющего зала было никак нельзя. Оставив позади бледного, пахнущего перегаром Петра, она решительно направилась к трону императрицы.

«Если Меншиков и Остерман молчат, пока пацана откровенно спаивают, то хоть вдова его деда должна отреагировать,— вспыхнула слабая надежда. —Какая бы она ни была, она обязана прекратить это издевательство».

Екатерина Алексеевна сидела тяжело дыша под весом парадной парчи. Рита склонилась в выверенном реверансе, которому её вчера учила Наталья, и заговорила негромко, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Ваше величество, простите мою дерзость, но здоровье великого князя внушает глубокое опасение. Третий день цесаревич проводит на дальних болотах с князем Иваном Алексеевичем. Мальчику одиннадцать лет, государыня. Ему дурно, от него разит вином, а Коллегия закрывает на это глаза. Умоляю, остановите Долгорукова, пока не стало поздно.

Императрица медленно повернула к ней отёкшее лицо. Её затуманенный болезненный взгляд на секунду прояснился, но в нём не было ни капли сочувствия — лишь глухое, царственное раздражение женщины, уставшей от чужих прожектов.

— Замолчи, Мария, — хрипло, со страшной одышкой оборвала её Екатерина, небрежно махнув пухлой рукой. — Не твоего ума дело — судить о забавах государева внука. Нам доносили о твоих новшествах в кабинете. Хватит с нас этой молдавской спеси. Уйди с глаз моих, Кантемир. Ступай прочь.

Подле трона тут же шевельнулся Рейнгольд Лёвенвольде. Его трость сухо звякнула о паркет, а серо‑голубые глаза скользнули по Рите — не как по женщине, а как по досадной помехе, которую пора убрать с дороги.

От этого взгляда внутри у неё всё перевернулось и вспыхнуло. Накатила дикая волна жара, стирая из головы остатки хвалёного самоконтроля.

— Наша княжна, ваше величество, никак не выйдет из роли строгой наставницы, — произнёс камергер с той изысканной небрежностью, от которой у Риты внутри всё сжалось. — Мечтает превратить Зимний в фортецию Вобана, а цесаревича — в покорного школяра. Какая трогательная, но совершенно неуместная забота. Позвольте, государыня, я провожу эту… усердную даму, дабы она не докучала вам своими страхами.

Екатерина лишь тяжело прикрыла веки в знак согласия.

Лёвенвольде шагнул вперёд и железной хваткой перехватил локоть Риты. Не грубо, но так, что вырваться было невозможно. Сквозь плотную ткань платья она почувствовала твёрдость пальцев — как кандалы, только невидимые.

— Не сопротивляйтесь, княжна, — тихо, почти ласково проговорил он ей на ухо, пока в зале набирали силу торжественные аккорды. — Вы и так уже сказали слишком много.

— Куда вы меня тащите, граф? — сквозь зубы процедила Рита, упрямо вскидывая подбородок.

— На танец, Мария Дмитриевна, от которого вы не имеете права отказаться перед лицом государыни, — ехидно шепнул он ей прямо в ухо, обжигая кожу лавандовым дыханием и крепче сжимая её дрожащую ладонь. — Явный конфуз выйдет, если вы сбежите. Посмотрим, так ли хороши ваши ноги, как ваш дерзкий язык.

Внутри у Риты всё похолодело. Она ещё не успела разучить и половины шагов этого проклятого танца. Опозориться прилюдно — значит навсегда похоронить свой авторитет. Рита резко остановилась, превозмогая слабость в коленях, и прижала ладонь к тугому корсету.

— Оставьте меня, граф. Меня душит кашель… Болотная лихоманка ещё не отступила. Я не смогу сделать и шага в этой душной зале.