Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 24

Мальчик заинтересованно подскочил, теперь уже глядя на Риту, а не сквозь неё.

—Propugnaculum! — выдохнул он. — Барон, смотрите: конница заходит за редут! Мария Дмитриевна, а как будет «огонь»? Как приказать стрелять из мортир?

Наконец Остерман оторвал взгляд от текста. Его лицо недовольно сморщилось, а тонкие бескровные губы плотно сжались в глухом раздражении.

— Подобное новшество, княжна, действительно ломает привычный академический уклад, — сухо произнёс вице-канцлер. — Наследник престола обязан постигать слог империи по проверенным, вековым канонам. Монастырская грамматика не терпит суетных прожектов.

— Но барон! — упрямо выкрикнул великий князь, и его маленький кулак со стуком опустился на столешницу. — Я хочу фортецию! Пускай Мария Дмитриевна приносит чертежи! Мне тошно от псалмов!

Остерман сурово нахмурился, но в этот момент дубовая дверь бесшумно отворилась.

В комнату вошёл Рейнгольд Лёвенвольде. Его трость мерно звякнула о половицу. Остановившись у края стола, граф скользнул по Рите взглядом — в нём читалось спокойное превосходство.

— Полно вам, Андрей Иванович, — ровно произнёс Лёвенвольде с певучим петербургским проносом. — Цесаревич бредит полками — так пусть командует оловянными солдатиками на латыни. К чему сухая строгость? Дайте Марии Дмитриевне явить свои таланты.

Остерман заметно изменился в лице от такой издевательской поддержки фаворита царицы. Он мгновенно раскусил манёвр: камергер намеренно потакал капризам мальчика.

Пётр растерянно переводил взгляд с камергера на вице‑канцлера — от неожиданной поддержки даже про пушки забыл.

От этого ехидного содействия прибалтийского лиса у Риты внутри всё перевернулось. Его опасная близость, безупречный разворот плеч и тонкий аромат французской лаванды подействовали как скрытый капкан. По телу мгновенно прокатилась обжигающая, удушливая волна адреналина, заставив сердце бешено заколотиться у самого горла. К бледным щекам упрямо прилил горячий, выдающий её с головой румянец.

Рита сцепила пальцы за складками юбки, гася дрожь. Внутренний голос сухо отметил:

«Он использует мои наметки как таран против Остермана. Не дрожи. Проигрывать нельзя».

Рейнгольд наклонил голову, и его язвительный взгляд снова скользнул по её лицу с сытым превосходством нарцисса, явно зафиксировавшим её мимолётное смущение. Рита коротко поклонилась, не поднимая глаз.

— Чертежи Вобана и план уроков на латыни будут готовы к завтрашнему утру, — ровно произнесла она, обращаясь прежде всего к Петру. — Прошу меня извинить — мне нужно завершить расчёты.

Цесаревич кивнул, пальцы его снова сомкнулись на оловянном коннике. Остерман лишь сухо повёл плечом — в этом жесте читалось молчаливое признание проигрыша.

Глава 10. Бунт фаворита и травяной отвар

Поздний вечер навалился на галерею удушливой сыростью, и в полумраке старинного коридора каждый шаг отдавался глухим эхом. Рита уже почти миновала Большой зал, когда её нагнал Рейнгольд Лёвенвольде. Трость сухо щёлкнула по паркету — резкий звук, похожий на щелчок капкана, — и камергер замер у панорамного окна, преграждая путь. За стеклом Нева катила свинцовые волны, будто отсчитывая секунды до столкновения.

— На удивление быстро вы оправились после горячки, Мария Дмитриевна, — ровно проговорил граф, не сводя с неё серо‑голубых глаз. В его голосе не было ни тепла, ни злости — только спокойная уверенность человека, привыкшего, что дорогу уступают. — Смелые прожекты в кабинете цесаревича… Неужто надеялись перетянуть Остермана на свою сторону одной фортификацией Вобана? В Коллегии не привыкли к дамским чертежам.

От его опасной близости по телу мгновенно прокатилась обжигающая волна адреналина, заставив сердце бешено заколотиться у самого горла. Тело предавало её, отвечая на магнетизм камергера настоящим пожаром. К бледным щекам прилил горячий румянец, выдающий её с головой. Граф сделал короткий шаг, сокращая дистанцию до пары футов. Наглец явно упивался своим превосходством.

Она сделала короткий, почти незаметный вдох, и внутренний голос из XXI века одёрнул её:

«Держи лицо. Не дай ему увидеть, как тебя трясёт».

Когда она заговорила, голос звучал ровно, жёстко и без церемоний.

— Барон Остерман привык менять мнение, когда аргументы сильнее упрямства. А ваше внимание к моим шагам, граф, становится утомительным. Позвольте пройти.

Лёвенвольде едва приподнял бровь — не от удивления, а от удовольствия. Ему нравилось, когда добыча не падала сразу, а показывала зубы. Пауза повисла между ними, тонкая, как лезвие, и в этой тишине слышно было, как где‑то в переходах хлопает незакрытая створка окна.

— А вы остры на язык, княжна, — чуть наклонившись вперёд, но не нарушая формальной границы, протянул он, и в этом движении было что‑то от кошки, которая ещё не прыгает, но уже переносит вес на передние лапы. — Читал ваши намётки на французском. Безупречно. Лихоманка открыла новые таланты?

— Лихоманка выжгла покорность, граф, — так же ровно парировала Рита, не отводя взгляда. И всё же в груди что‑то ёкнуло — не от страха, а от злости: он читал её бумаги. Он позволил себе это. — На этом и закончим.

Граф медленно отступил, освобождая дорогу, и склонил голову — не в поклоне, а так, будто фиксировал этот момент: раунд окончен, но партия продолжается. Рита прошла мимо твёрдым шагом, не опуская глаз, и только когда его тень осталась позади, позволила себе на секунду сжать виски — будто хотела выдавить из головы этот голос, этот взгляд, эту игру.

Рита сорвала с руки шёлковую перчатку и швырнула её на столик — так резко, что серебряный прибор для чернил жалобно звякнул.

Акулина у печи вздрогнула и застыла у стены, испуганной тенью прижимая к себе лукошко с углями. Рита не замечала её. Она мерила комнату быстрыми шагами, а потом резко остановилась у окна, вцепившись пальцами в холодный подоконник.

— Ну каков подлец, а? — выдохнула она сквозь зубы.

Вечерние сумерки уже сгущались над Невой, и в этой полутьме кабинет казался ловушкой. Программа обучения запущена, ставки росли — а легального прикрытия всё не было.

***

Разгар урока прервался грубо и совершенно бесцеремонно.

Тяжёлая дубовая дверь распахнулась от сильного удара. В нос ударил едкий запах сырой конюшни, дегтярного сала и дорогого табака. В комнату влетел рослый гвардеец — мундир расстёгнут, золотые позументы поблёскивают в полумраке. В его развязной походке и капризном изгибе рта читалась абсолютная уверенность в своей безнаказанности.

Рядом с ним мгновенно преобразился Пётр. Вся подростковая усталость слетела с него, как ненужная одежда. Мальчик с восторженным криком отшвырнул оловянного всадника прямо на чертёж фортеции Вобана и подпрыгнул на стуле.

— Ваня! Ты приехал! — закричал он, забыв и про уроки, и про наставницу. — Барон, всё, на сегодня кончено! Мы на охоту уезжаем!

Остерман сухо кашлянул, медленно разглаживая обшлаг кафтана.

— Князь Иван Алексеевич, — в его голосе прозвучал вестфальский холод. — Час латыни ещё не окончен. Подобное вторжение нарушает академический уклад Коллегии.

Но влетевший детина даже не взглянул на барона. Размашистым шагом он подошёл к столу, заставив Риту невольно отступить на полшага. Сердце в груди забилось злыми толчками.

По радостному крику Петра она мгновенно поняла, кто перед ней. Иван Долгоруков. Тот самый фаворит, который методично, изо дня в день ломал психику одиннадцатилетнего мальчика, приучая его к гвардейским забавам и наплевав на будущее империи.

Долгоруков бесцеремонно отодвинул шпагой лист с её наметками программы и уставился на Риту. Его ленивый, циничный взгляд скользнул по ней с ног до головы, ненадолго задержавшись на талии и в области груди, а потом он вдруг расхохотался — громко, оскорбительно, прямо ей в лицо.

— М‑да… Старовата, — бросил он, обращаясь только к Петру, словно Риты в комнате не существовало. — С собой такую зануду не берём. Петруша, брось ты эти бредни Данилыча. Забирай побрякушки — и по коням, они у крыльца застоялись. Марш, марш! Не женское это дело — мужчин учить.