Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 23

— Только Александр Данилович, кажется, твёрдо решил проверить глубину вашего ума, княжна, — без тени ухмылки заметил Лёвенвольде, глядя ей прямо в глаза. — Весьма шумно вышло с комодами в вашей спальне, не находите? Покои фрейлин редко подвергаются такому… тщательному осмотру слуг.

Внутри у Риты всё заледенело. Камергер знал об обыске Меншикова. Рита чуть склонила голову — не в покорности, а в насмешливом внимании, будто слушала отчёт о пустяковой оплошности.

— Слуги во дворце порой излишне ретивы, граф Рейнгольд, — её голос прозвучал ровно, как лезвие по льду. — Но мне казалось, что интересы Коллегии и покой государыни должны занимать камергеров куда сильнее, чем беспорядок в моих вещах. За моими вещами не извольте беспокоиться. Это всего лишь тряпьё. Позвольте пройти.

Граф медленно отступил в сторону, освобождая дорогу, и вежливо наклонил голову. Рита прошла мимо него твёрдым, размашистым шагом, не ускоряясь и не замедляясь — ровно так, как ходят те, кто не боится быть услышанным. Её спина оставалась прямой, а взгляд — устремлённым вперёд, мимо позолоченных рам и бархатных портьер.

Оставив камергера у панорамного окна, Рита направилась к покоям Натальи Алексеевны. Согласно распорядку, сейчас у них значилось совместное время. Она искренне надеялась, что двенадцатилетняя девочка поможет ей освоить эти бесконечные придворные танцы, сложные реверансы и прочие тонкости местного этикета, в которых человек из будущего оставался полным профаном.

Дойти до детской анфилады ей не удалось. У высокого окна Большой галереи Рита столкнулась с Елизаветой Петровной. Цесаревна была ослепительно хороша. Тяжёлый соболий мех окутывал её, словно мантия, и от него веяло морозной свежестью утренней прогулки. Но при виде Марии Кантемир в её карих глазах вспыхнула открытая неприязнь, резкая, как пощёчина. Видимо свежа ещё была память о том, как эта женщина ходила в фаворитках её покойного отца и едва не родила ему нового наследника в обход законных дочерей.

Елизавета преградила путь, лениво перебирая пальцами шёлковую ленту. Рита, погружённая в мысли, застыла в паре футов — и не склонилась в поклоне. Капризные губы цесаревны скривились.

— Гляжу, Кантемир, лихоманка не только память твою выжгла, но и остатки учтивости из головы выветрила, — с ленивым петербургским проносом бросила Елизавета, смерив её уничижительным взглядом. — Перед кем стоишь, Мария? Ты теперь компаньонка — реверансы крути, пока я ладонью не дозволю встать. Рановато празднуешь авантаж, девка.

Рита выдержала удар, не дрогнув.

— Мои успехи, цесаревна, едва ли стоят вашего внимания, — ровно отозвалась она, глядя принцессе прямо в глаза. — Гордость дома Романовых слишком высока для придирок в коридорах. Я здесь ради покоя великого князя, а не ради старых обид. Позволь пройти, Елизавета Петровна.

Елизавета вспыхнула: в карих глазах мелькнул тёмный огонёк, пальцы стиснули соболий мех. Но удерживать силой не решилась. Рита чуть наклонила голову и скользнула мимо твёрдым шагом, оставив цесаревну в тишине перехода.

Анфилада великой княжны встретила её тишиной без удушливого присутствия соболей и капризного эго Елизаветы.

Хрупкая Наталья Алексеевна сидела у камина в глубоком кресле. На коленях раскрытый фолиант, но взгляд девочки был устремлён в пустоту. В воздухе витал запах сухой полыни, печёных булок и берёзового дыма. Стоило Рите переступить порог, как черты лица Натальи смягчились.

Она медленно отложила книгу, плечи под лёгким платьем расслабились. Робко протянула ладонь. В этом жесте сквозило отчаянное желание найти защиту от душной изоляции и надзора ищеек Меншикова.

Рита осторожно перехватила её прохладные пальцы. Внутренний голос подсказал верный маршрут: пора выстраивать зону безопасности. Чтобы завоевать доверие, нужно стать полной противоположностью здешних кукловодов — стать искренней.

Сохраняя мягкий тон, Рита опустилась на табурет подле кресла великой княжны.

— Мне нужна твоя помощь, Наталья Алексеевна, — негромко произнесла она. — Умоляю, сокрой мой секрет. Лихоманка выжгла память — я теперь как новорождённый оленёнок: не помню придворных правил, путаю чины, не разберу приказной слог. Если Меншиков или Остерман прознают — наш дом пустят по миру. Стань моим тайным ментором.

Наталья замерла, распахнув тёмные глаза. В камине треснуло полено, бросив багровый отсвет на её щёки. Страха не было — в её взгляде зажглось доверие. Она крепче сжала пальцы Риты.

— Я буду молчать, — твёрдо сказала девочка. — Ни единой душе не выдам. Остерман и Меншиков только и ждут нашей слабости. Мы станем учиться тайно, по вечерам. Я покажу, как держать веер перед государыней.

Она запнулась, подалась вперёд.

— Только и ты помоги, — голос дрогнул. — Позаботься о Петруше. Вокруг него одни хищники: Меншиков кричит, Остерман сушит уроками, Долгоруков таскает по псарням, поит вином. У него нет матери, Мария. Совсем нет. Елизавета занята балами — ей до его страхов дела нет. Стань для него защитой. Чтобы он мог прийти к тебе без страха, что высмеют или накажут. Ты сильная. Помоги ему не пропасть.

У Риты внутри всё перевернулось от этой отчаянной детской мольбы.

— Я обещаю тебе, Наталья Алексеевна, — ровно отозвалась Рита. — Брата твоего в обиду не дам. Мы построим для него ту самую фортецию — ни один долгоруковский паж сквозь эти стены не прорвётся. Теперь мы заодно.

Великая княжна слабо, но светло улыбнулась. Напряжение, державшее Риту с момента обыска, наконец растаяло.

***

С самого утра за Ритой пришли. Тяжёлый стук гофкурьера в дубовую створку бесцеремонно оборвал её сон.

Времени едва хватило, чтобы оправиться после пакта у камина с Натальей. Дворцовый цейтнот снова требовал её в ядре. Велено было явиться без промедления.

Она шла по Большой галерее твёрдым шагом, упрямо выпрямив спину. К правому боку Рита прижимала тонкую кожаную папку с листами — намётки программы обучения латыни через фортификацию Вобана. Вчера, сразу после разговора с великой княжной, она набросала их — это был её главный инструмент. Чтобы уберечь Антиоха, нужно дать мальчику живое дело и перехватить управление у Ивана Долгорукова.

Высокие створки кабинета бесшумно распахнулись. Рита шагнула внутрь, мгновенно фиксируя диспозицию. Комната тонула в полумраке, пахло чернилами, олифой и копотью свечей.

У длинного стола тёмного ореха, обложившись фолиантами, сидел великий князь Пётр Алексеевич, подперев кулаком бледную щёку. Мальчик выглядел измотанным, в его взгляде читалось глухое отторжение от взрослых. Чуть поодаль, у окна, застыл вице‑канцлер Андрей Иванович Остерман — педантично застёгнутый, от него веяло ледяным покоем.

Рита склонилась в коротком поклоне и без предисловий шагнула вперёд, протягивая листы.

— Программа обучения, барон Андрей Иванович. Как вы и изволили просить вчера, — ровно произнесла она, убирая из голоса любые интонации.

Остерман принял вчерашние намётки и принялся читать. Он читал медленно. Его сухие пальцы методично разглаживали пожелтевший край листа. Рита постаралась не выказать напряжения оттого, что рука Марии Кантемир могла быть известна этому немцу, а посему почерк Антиоха мог выдать её с головой.

Пётр при виде бумаг мгновенно изменился в лице. Мальчик замер, навалившись грудью на столешницу и буквально пожирая глазами Ритину программу. Его капризная нижняя губа больше не выпячивалась. Цесаревич ждал вердикта своего строгого воспитателя с тем чистым, отчаянным подростковым нетерпением, которое невозможно было подделать.

Чтобы не терять время, Рита подошла к цесаревичу ближе и отодвинула толстенные фолианты прочь. Она с лёгким прищуром окинула его взглядом и решила перейти к практике, пока вице-канцлер изучает теорию.

— Ваше высочество, вы сейчас что-то строили, — заинтересованно произнесла Рита.

— Укрепления вокруг лагеря, — неохотно буркнул Пётр.

— Это отлично! А знаете ли вы, как на латыни будет «укрепление»?