Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 17
«Пускай скалится, — подумала она. — Считает меня глупой, ведомой бабой, которая растеряется при первом шуме. Но этот кутила даже не подозревает, что за комодом на Миллионной спрятан смертный приговор для самого Остермана. Мы ещё посмотрим, чей капкан защёлкнется первым».
Едва стих звук захлопнувшейся двери, Рита глубоко, хрипло выдохнула — из лёгких будто выжали весь душный воздух. Плотная синяя ткань роброна зашуршала по паркету, когда она сделала первый шаг. Ноги в атласных туфлях горели так немилосердно, что каждый шаг давался с трудом. Превозмогая изнеможение, она медленно двинулась вглубь анфилады — во вторую комнату, предназначавшуюся для дневного туалета.
— Акулина! Живо сюда! — позвала Рита, стараясь, чтобы низкий голос звучал твёрдо.
Дверь мгновенно отворилась со скрипом несмазанных петель. В покои торопливо вбежала Акулина, а за ней, семеня и пряча руки под короткие фартуки, скользнули две новые дворцовые служанки.
— Как звать вас? — сухо бросила Рита. — К какому штату приписаны?
Девки разом рухнули в глубоких, согнутых поклонах. На их лицах застыл натуральный, липкий страх — будто перед ними стояла не молодая княжна, а сама государыня.
— Дуняшей кличут, барыня, — робко прошептала та, что была повыше, с длинной русой косой.
— А меня Стешей, княжна голубушка, — торопливо добавила вторая, пониже, судорожно комкая в пальцах чистую холщовую салфетку. — Из Васильевского дворца от светлейшего князя Меншикова присланы, дабы за вашим сиятельством ходить…
«Присланы от Меншикова, значит. Доносчицы, — жёстко щёлкнуло в голове Риты. — Будут фиксировать каждый шаг, каждое слово. Ладно. Разберёмся с ними позже. Сейчас главное — сбросить эту суконную броню».
— Разоблачайте меня, — приказала она, демонстративно поворачиваясь спиной к Акулине. И в этом приказе не было высокомерия — только горькая правда: Рита понятия не имела, как снять с себя эту многослойную одёжу.
Служанки метнулись вперёд с беззвучной быстротой. Дуняша со Стешей, едва дыша, расстегнули десятки мелких крючков на лифе парадного роброна. Тяжёлая шёлковая махина с сухим шорохом осела на паркет, образовав у ног Риты синий ворох ткани. Рита переступила через него с глубоким, почти стонущим вздохом, чувствуя, как прохладный воздух комнаты мгновенно обжёг кожу на ногах в тонких шёлковых чулках.
Но самым страшным оставался корсет. Акулина ухватилась за толстые шёлковые шнуры позади спины, упёрлась коленом в поясницу барыни — и потянула.
Рита судорожно вцепилась пальцами в резной край туалетного столика, заставляя разум держаться на ледяном самоконтроле. Серебряный ободок перстня Кантемира холодил кожу, заземляя будто якорь в шторм.
Шнуры натянулись. Корсет сдавил рёбра в последний раз — и вдруг ослаб. Рита глухо, прерывисто выдохнула, чувствуя, как воздух наконец-то хлынул в лёгкие, заполняя их до боли.
— Бадью… — выдохнула она, кусая губы от тупой, ноющей боли в суставах. — Наполните бадью. Хочу смыть этот чад.
Девки метнулись в глубь третьей комнаты — в спальню, где в полумраке у камина уже стояла небольшая переносная бадья из спелого дуба. Дуняша со Стешей расторопно зачерпывали воду из глиняных кувшинов и лили её в бадью.
В лицо Рите ударил плотный, густой пар. Вода пахла речной свежестью, мокрым деревом и лёгкой болотной сыростью — той самой, что тянулась от осенней Невы за окнами дворца. Этот запах речной тины вдруг показался Рите удивительно живым, настоящим — он начисто смывал душный, приторный дух салона, пудры и воска.
Выбравшись из бадьи, Рита молча кивнула Акулине: обтереть насухо. На неё накинули чистую льняную сорочку — тонкое кружево мягко коснулось шеи, словно осторожное прикосновение.
— Ступайте все вон, — голос Риты прозвучал ровно, почти безжизненно. Она опустилась на край кровати. — Свечи притушите. Оставьте только одну у двери.
Девки торопливо подхватили тазы, поклонились и исчезли за дубовой дверью, бесшумно скользнув в коридор. Рита осталась в спальне одна — в одной лишь тонкой сорочке, в полумраке, где плясали редкие отсветы одинокой свечи.
И в эту секунду плотина внутри неё рухнула. Все предохранители сорвало разом — от нахлынувших эмоций, от усталости, от ужаса перед тем, во что она ввязалась.
На Риту накатило дикое, немыслимое и совершенно сумасшедшее чувство. Она резко обернулась и с разбегу прыгнула прямо на эту широченную кровать! Рухнула в удушливую глубину пуховой перины, раскинув руки и ноги звездой.
«Господи… Я в реальном дворце! В Зимнем дворце Петра Великого!» — мысль оглушила, заставила сердце испуганно замереть — и тут же пуститься вскачь.
Вся былая сдержанность и цинизм вмиг испарились. Тридцатилетняя московская журналистка, привыкшая к спартанскому порядку съёмной однушки на Чистых прудах, никогда о таком богатстве и помыслить не могла. Одно дело — писать сухие ведомости для газет, и совсем другое — лежать на шелках Романовых. Рита заливисто, приглушённо повизгивала от восторга, судорожно дрыгая ногами под одеялом и сминая дорогую простыню. Упивалась этим невероятным моментом.
В ту же секунду дверь спальни испуганно приоткрылась. На пороге застыло круглое, бледное от ужаса лицо Акулины. В дрожащей руке служанка сжимала масляную лампу.
— Батюшки свет… Княжна-матушка, окстись! — сорванным шёпотом запричитала девка, истово крестясь на тёмный угол. — Неужто опять лихоманка воротилась? Что ж ты баешь, голубушка? Пёс с ними, с рубинами, не пугай меня так! Неужто бес опять вселился?
Рита мгновенно затихла. Уткнулась лицом в прохладную подушку, с трудом сдерживая рвущийся наружу смех. Внутренний контраст между веками больше не пугал её. Она крепко сжала левую руку в кулак — улыбка сползла с лица.
— Всё хорошо, Акулина, — тихо ответила она из темноты, оборачиваясь к служанке. Лицо её выражало абсолютное спокойствие. — Ступай спать. Лихоманка ушла навсегда. Завтра дел много.
Девка с трепетом притворила створку. Рита перевернулась на спину, уставившись в тёмную глубь бархатного балдахина. Сердце всё ещё отбивало чечётку в груди, но на душе впервые за эти страшные дни было по-настоящему хорошо. Завтра её ждала новая большая игра во дворце, но эту ночь она выиграла у времени.
***
Пробуждение в Зимнем дворце принесло лишь ощущение полнейшей изоляции. Ломота в пояснице после вчерашнего корсета грубо напомнила о реальности. Рита медленно опустила ноги на прохладный паркет и накинула на плечи просторный утренний шлафрок из плотной вишнёвой тафты — Акулина предусмотрительно оставила его на изножье кровати.
Нащупав узкие атласные туфли, она первым делом заглянула за резную шёлковую ширму у камина. Вчерашней дубовой бадьи, в которой она так блаженно смывала чад, не оказалось и в помине — её вынесли ночью бесшумно, точно призраки. На месте купальни сиротливо белел фаянсовый ночной горшок с имперскими гербами, а рядом тускло поблёскивал серебряный таз с колодезной водой.