Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 18

«Никакого душа, приватность отсутствует как класс. Зато посуда с орлами. Добро пожаловать в реальный восемнадцатый век, Ланская», — мысленно усмехнулась Рита.

Она наскоро ополоснула лицо и, придерживая полы шуршащего шлафрока, шагнула во вторую, центральную комнату анфилады. И тут её снова встретил бытовой затык: стол буквально ломился от яств. Для её современного желудка такой завтрак казался немыслимо тяжёлым, но для этого сытого века обилие мяса с утра было нормой. На серебряных блюдах исходил паром запечённый фазан в брусничном взваре, белела стопка блинов с жирной икрой, тускло поблёскивал кувшин со сбитнем — от него шёл густой дух мёда и зверобоя. Рядом на оловянной тарелке горкой лежали налитые яблоки.

— Подали вот, княжна матушка, — робко пролепетала Акулина, выныривая из угла с костяным гребнем в руках. Вслед за ней беззвучными тенями скользнули Дуняша со Стешей, застыв у дверей со сложенными под передники руками. — Светлейший князь Меншиков велел, дабы у тебя, голубушка, ни в чём нужды не было.

Рита молча опустилась в тяжёлое кресло. Она лениво отломила кусочек блина, не чувствуя вкуса. Мысли сами перекинулись на малолетнего великого князя Петра Алексеевича. Пока он ещё не царь — на троне прочно сидела Екатерина, хоть её и подкосила водянка. Мальчика вероятно ещё никто не спаивал, впереди были месяцы относительного покоя. Но уже сейчас Иван Долгоруков, приставленный к нему пажом, вовсю пытался завоевать доверие одиннадцатилетнего ребёнка.

Рита нахмурилась и резко отставила серебряный кувшин. Металл сухо звякнул о столешницу. Влезать во всё это не хотелось, но внутри закипал гнев: её живая, эмоциональная натура протестовала против роли безвольной пешки. Чтобы подавить вспышку паники и вернуть контроль, левая рука сама рванулась к правому запястью — тщетно дёрнуть пряжку несуществующих часов. Пальцы впустую мазнули по вишнёвой тафте шлафрока. Этот фантомный сбой на секунду уколол реальностью — и тут же вернул ледяной самоконтроль.

Интуиция подсказывала единственно верный, пусть и смертельно опасный маршрут. Чтобы выжить во дворце, уберечь дмитровские земли от старших братьев и защитить Антиоха, нужно пробить стену старой женской ненависти Екатерины Алексеевны. Сблизиться с умирающей императрицей, стать её тайной поверенной. Если трюк удастся, через государыню она сможет легально подобраться к цесаревичу Петру и его сестре Наталье. Возможно, тогда получится стать для мальчика той самой эрзац-матерью — мягко изменить его будущее, уберечь от ранней смерти и разврата Долгоруковых. Комбинация была гроссмейстерской, на грани фола, но другого пути не оставалось.

— Княжна Мария Дмитриевна, — донёсся из-за створки вкрадчивый голос гофкурьера. — Государыня императрица Екатерина Алексеевна изволит требовать ваше сиятельство к себе в малую опочивальню. Наедине.

Рита медленно поднялась с кресла. Время пошло на минуты. Её первая, решающая битва в Зимнем дворце должна была разыграться прямо сейчас. Дрожь предвкушения вкупе со страхом прокатилась по спине волной колючих мурашек.

Облачение для аудиенции превратилось в настоящее священнодействие и в пытку. Рита чувствовала себя так, словно её собирали на парадный эшафот. Из кладовых светлейшего князя Меншикова прислали новое платье, перед его роскошью бледнел вчерашний синий наряд. Роброн из тяжелейшей парчи цвета топлёного молока ложился жёсткими складками; по подолу шла плотная золотая вышивка и мелкий речной жемчуг — холодный, колючий на ощупь.

Акулина вместе с новыми девками действовали сообща. Беззвучно, упрямо натягивали шёлковые шнуры. Корсет сел плотно, перехватив дыхание, сдавив рёбра ещё безжалостнее, чем накануне.

Дубовые двери малой опочивальни императрицы Екатерины Алексеевны распахнулись с глухим, тяжёлым стуком. Рита сделала первый шаг по ковру и внутренне замерла. Ожидаемой аудиенции наедине не вышло.

Прямо у постели государыни стоял граф Рейнгольд Лёвенвольде. Он небрежно опирался на серебряный набалдашник своей дорогой трости.

У Риты в ту же секунду земля ушла из-под ног. Её внутренняя суть едва не дала осечку. Этот мужчина притягивал к себе со страшной силой, ломая привычные оборонительные барьеры. Пальцы под тонким шёлком новых перчаток занемели. Лёвенвольде стоял вполуоборота. Багровые отсветы каминного пламени тускло играли на его тёмных волосах, лишь слегка тронутых благородной пудрой. Его точёное лицо с резкими скулами выражало абсолютное, сытое превосходство. Рита отчаянно пыталась осадить вспыхнувшее чувство.

«Стой, Ланская. Соберись. Перед тобой императрица, которая тебя ненавидит. Рядом её фаворит. Прекрати тонуть в глазах этого хищника».

Но тело упрямо отказывалось подчиняться рассудку. А ещё Рита понятия не имела, как правильно делать эти сложные дворцовые реверансы. Ей пришлось импровизировать на ходу. Она просто скользнула ногой назад, плавно присела и распахнула пышный парчовый подол.

Императрица Екатерина Алексеевна сидела на постели, обложившись пышными подушками. Государыня была больна, но ещё далеко не тяжело. Водянка и одышка пока не сломили её полностью. В тёмных глазах по-прежнему горела властная, ревнивая сила. Царица смерила вошедшую Марию долгим, тяжёлым взглядом. В нём читалась застарелая женская обида — и холодный расчёт. Меншиков притащил бывшую фаворитку мужа во дворец без её ведома. Теперь Екатерине приходилось мириться с этим политическим расчётом князя.

— Оклемалась, значит, после лихоманки-то своей? — с едким придыханием бросила императрица. Она даже не приказала Рите подняться с пола. — Александр Данилович все уши мне прожужжал. Твердит, что ты девка умная. В компаньонки к цесаревне Наталье сгодишься, порядок при Петре Алексеевиче наведёшь. Только я твой ум помню, Кантемир. Помню, как ты при покойном государе хвост пушила.

От этих хлестких слов Рита внутренне подобралась, как пружина. Краем глаза она заметила, что Лёвенвольде неотрывно следит за ней. К щекам мгновенно прилил горячий, неудержимый румянец — предательский, как открытая рана.

Екатерина Алексеевна тут же нахмурилась. Её пальцы судорожно вцепились в шёлковое одеяло. В этом пунцовом жаре царица прочла всё сразу: и смущение перед молодым фаворитом, и скрытый вызов.

Рита заставила голос звучать тихо, смиренно — но ровно, без дрожи:

— Прости, матушка-государыня. Не сочти за дерзость румянец мой. Лихоманка болотная три недели мозг сушила. Оттого и ныне… жар иной раз накатывает. Тело слабо ещё, путается. Но разум пред твоим величием преклоняю. Князь Меншиков верно рассудил. Я здесь не ради прежних глупостей. Батюшка мой пред кончиной завещал престолу твоему служить верой и правдой. Ежели дозволишь, жизнь свою положу. Буду при цесаревиче Петре верной тенью. Стану от дурных советов его оберегать. Позволь верность свою доказать, матушка.

Лёвенвольде едва заметно приподнял бровь. На тонких губах скользнула та самая проницательная, высокомерная усмешка — как лезвие по коже. Он мгновенно оценил её хладнокровный манёвр: смирение, приправленное долгом и жертвой.

Екатерина долго молчала. В спальне слышалось только мерное, тяжёлое шипение дров в камине. Наконец царица лениво повела рукой — будто смахнула надоедливую муху: