Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 16

Впереди мерно постукивал серебряным набалдашником жезла молчаливый гофкурьер в расшитом ливрейном кафтане. Но куда сильнее Рита кожей чувствовала человека по правую руку. Граф Рейнгольд Лёвенвольде — действительный камергер и могущественный фаворит умирающей Екатерины Алексеевны — вышагивал с манерной небрежностью. Шёлк его мундира едва слышно шуршал, дорогая трость мерно тюкала по паркету. В тёмных оценивающих глазах по-прежнему горел леденящий огонёк превосходства.

То и дело в залах попадались лакеи и гвардейские часовые при шпагах — и все они застывали перед Лёвенвольде в глубоких поклонах, словно подтверждая масштаб его теневой власти.

Наконец гофкурьер остановился у тупика коридора и плавным движением распахнул створку высокой двери.

Тяжёлые двери фрейлинского крыла, обитые зелёным сукном, закрылись за ними с глухим стуком — и этот звук ударил по нервам, словно окончательный приговор.

Рита переступила порог — и в лицо ей ударил плотный, ласковый жар хорошо протопленного очага. В комнатах пахло сухой полынью, дорогим привозным воском и горячим изразцом. Меншиков выделил Марии Кантемир роскошную анфиладу из трёх смежных комнат — совсем рядом с покоями великой княжны Натальи Алексеевны.

Благодетельное тепло мгновенно обволокло её. Рита сбросила тяжёлый парадный контуш на руки подобострастно подбежавшей Акулины и наконец смогла осмотреться. У комодов уже застыли две незнакомые молодые девки в опрятных сарафанах и фрейлинских чепцах. По статусу Марии Кантемир полагался целый штат прислуги — и теперь эти новые глаза неотрывно следили за каждым её вздохом.

Первая прихожая была обтянута плотным шёлковым штофом, внизу стены обрамляли тяжёлые дубовые панели. Рита сделала несколько шагов вперёд, осматривая новые покои. Вторая комната — для дневного приёма — тонула в багровых тенях лампадок. В самую глубь анфилады, в третью комнату — спальню — Рита заходить не стала. Лишь осторожно заглянула сквозь приоткрытую створку: в полумраке вырисовывались очертания огромной, монументальной кровати под тяжёлым бархатным балдахином. В этот час она казалась пугающим склепом.

Внутреннее беспокойство растворилось, сменившись ледяным репортёрским анализом. Вспышка страха не успела оставить следа: разум XXI века мгновенно вернул Рите самоконтроль.

«Ну вот мы и на месте, Ланская, — мысленно отметила она. — Три комнаты в самом сердце Зимнего. Идеальный легальный щит: на глазах у двора, фрейлин и иностранных посланников Меншиков не посмеет тайно сослать меня или променять на дмитровские земли. Но с другой стороны…»

Настоящий, въедливый ум требовал немедленно брать ситуацию под контроль, пока тело ещё подрагивало от слабости. Граф Лёвенвольде медленно повернулся к ней. Трость с серебряным набалдашником коротко звякнула о паркет — этот металлический звук прозвучал в тишине почти как осуждение. На тонких губах фаворита заиграла та самая проницательная усмешка — он прекрасно понимал всю шаткость её положения.

Действительный камергер отвесил едва заметный, изысканный поклон — жест, в котором сквозили и вежливость, и насмешка. Размашистым шагом он удалился в глубь коридора, оставив Риту наедине с братом, который нагнал их у самых дверей и дворцовыми слугами.

Только Акулина успела бережно принять из рук Риты влажный бархат контуша, как братец бесцеремонно пихнул сестру локтем в спину. Рита не успела даже обернуться — внутри уже закипало глухое раздражение от его наглой развязности.

На инкрустированном перламутром столике у камина слуги успели расставить угощение: горка медовых пряников, засахаренные вишни, сахар-голова и запотевший графин с брусничным морсом. Сербан прошёл мимо неё, шурша полами французского кафтана, и с размаху рухнул в парадное кресло, обитое золотистым штофом.

Рита обернулась к испуганно застывшим у комодов служанкам. Её голос прозвучал простуженно, но с жёстким нажимом — так, как говорила бы Марджори:

— Ступайте вон.

Служанки торопливо поклонились и выскользнули за дверь.

— Сербан Дмитриевич, — запричитала Акулина. — Не гоже так врываться в покои сестрины.

Сербан на это лишь нагло хохотнул. Его красивое, породистое лицо исказила ядовитая гримаса. Он вальяжно откинулся на спинку кресла и с нарочитым стуком закинул ноги в гвардейских ботфортах прямо на инкрустированный столик. Грязная невская жижа с подошв медленно потекла по дорогой деревянной мозаике, оставляя тёмные потёки.

«Всё-таки Сербан», — мимоходом заметила Рита, хотя обращение графа Лёвенвольде смутило её.

— Ну и ну, сестрица, — протянул братец язвительно, лениво беря с серебряного блюда засахаренную вишню. — Устроилась ты по-царски! Три комнаты для одной Марии Кантемир — и не где-нибудь, а у самого крыла Натальи Алексеевны. Константин с Матвеем в усадьбе последние гроши считают, глотки друг другу грызут из-за отцовских векселей, а ты тут в золочёных хоромах сидеть будешь. Меншиков-то к тебе щедр не по чину, что ни говори.

Рита заставила себя стоять неподвижно, возвращая себе ледяной самоконтроль. Профессиональная выучка успела перехватить инициативу.

— Твое нахальство, братец, переходит все границы, — сухо отрезала она по русски, умышленно растягивая старомодные слова. — Сними ноги с инкрустации. Ты ведёшь себя здесь точно конюх, а не гость в императорских покоях. Убирайся, пока твои манеры не приметили люди государыни.

Юноша от такой ледяной отповеди ничуть не смутился. Напротив, его миндалевидные глаза хищно сузились — в них плескалось откровенное, скабрезное удовольствие. Он лениво постучал пальцами по столу, не сводя взгляда с её застывшей, царственной фигуры.

— Ишь, нос задрала, Мария Дмитриевна! Величавая стала в царских стенах! — Сербан язвительно сощурился, и голос его опустился до свистящего шёпота. — Только зубы мне не заговаривай. Я видел, как ты на крыльце замерла, когда Лёвенвольде к карете вышел. Взгляд у тебя совсем помутился — точно пред Богом стояла. Старая страсть в груди закипела? Едва с постели встала, а уже на первого кавалера заглядываешься. Смотри: Остерман шпионов своих под каждую дверь засунет. Оступишься хоть раз — нас всех под микитки и в крепость.

Слова брата заставили Риту внутренне подобраться. Шок мгновенно уступил место хладнокровному анализу рисков.

— Полно паясничать, Сербан, — Рита медленно, с царственной небрежностью повернула к нему левую руку. Перстень Кантемира холодно блеснул в свете канделябров — жест вышел нарочито демонстративным. — Твои домыслы меня мало трогают. Я приехала не ради кавалеров и уж точно не ради твоих шуток. Мне нужно отдохнуть с дороги и сменить гардероб. Ступай кутить со своими пажами, пока я не приказала выставить тебя взашей.

Сербан на миг осекся — прямое пренебрежение ударило по тщеславию. Наглая ухмылка сползла с лица, будто её смыло ледяной волной. Он резко спрыгнул с кресла и сердитым, размашистым шагом направился к выходу. Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком — звук прокатился по зале, как финальный аккорд.

Рита осталась одна посреди комнаты, пахнущей мёдом и каминным теплом. Первый натиск был отбит, но внутри всё ещё дрожало от напряжения.