Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 14

Братец был изящен и породист, но в ухмылке сквозила наглость избалованного мажора. Он бесцеремонно прошёл мимо служанок, звеня шпорами, и уселся на край резного стола, покачивая ногой.

— Батюшки мои, глядите-ка, какая пава! — издевательски протянул мужчина, с хрустом надкусывая мочёное яблоко. — Наша отставная царская барыня решила стряхнуть лихоманку? Куда это мы так вырядились, сестрица? Неужто Данилыч поманил новой юбкой, так ты и корсет затянуть сподобилась? Смотри, как бы шнуровка на дворцовом паркете не лопнула. А впрочем, я поеду с тобой. Скука в доме смертная.

Рита лишь холодно повела подбородком. Внутри закипало раздражение, но опускаться до его уровня она не собиралась. Она ожидала увидеть делового Константина. А сама планировала взять с собой Антиоха в качестве переводчика, но этот эгоистичный нахал сам перечеркнул её планы

— Твоё присутствие в карете меня мало трогает, — сухо отрезала она. — Вели выносить гардеробные сундуки. Время не ждёт.

Брат ехидно захохотал и вышел вон, шурша полами дорогого кафтана. Едва за ним закрылась дверь, бледной тенью скользнул вперёд Антиох. Подросток тяжело дышал, пальцы судорожно сжимали обшлага рукавов.

— Мария, голубушка, — прошептал он, хватая её за бархатный рукав контуша. На лбу выступила испарина. — Не едь с ним! Он только зубы скалить умеет, ради глупой шутки под любой удар подставит! Во дворец сейчас соваться — чистый омут. Меншиков в ярости, матушка-царица больна… Ты запутаешься в именах, выдашь себя перед Остерманом! Возьми лучше меня, умоляю!

Рита посмотрела на мальчика — и впервые сквозь броню пробилась тёплая жалость. Из всей стаи хищников лишь этот поэт искренне переживал за её жизнь. Она мягко коснулась его руки.

— Нет, Антиох, — тихо, но непреклонно ответила она. — Твоё место здесь, у шкатулки отца. Кто-то должен караулить бумаги, пока туман вокруг усадьбы не рассеялся. Не бойся, я не пропаду.

Тяжёлая дубовая дверца кареты захлопнулась с пушечным треском. Железная ручка снаружи звякнула так резко, что Рита невольно вздрогнула.

Плотный синий шёлк роброна занял почти всё сиденье. Жёсткий лиф корсета мешал дышать, узкие атласные туфли на каблуке-рюмочке немилосердно давили пальцы. Рита заставила себя замереть, мысленно фиксируя рефлексы прежнего мира, и перевела взгляд на окно.

Она осторожно отодвинула кожаную шторку, вглядываясь сквозь мутное стекло в раскисший от дождей двор. В сером осеннем тумане у крыльца стояли Константин и Матвей. Оба молча провожали экипаж взглядами, полными глухого, брезгливого раздражения. Из прихожей залы размашистым шагом вышел её таинственный попутчик — и застыл рядом с ними, будто ещё одна тёмная фигура в этом сером мареве.

Отвесив братьям шутовской поклон, он бесцеремонно ввалился внутрь кареты. В воздухе мгновенно разлился запах дорогого табачного дыма. Братец продолжал вертеть в холёных пальцах мочёное яблочко. Он уселся напротив, нагло вытянув ноги в ботфортах — каблуки едва не задели атласные туфли Риты. Экипаж качнулся на рессорах, кучер свистнул, и колёса с дробным стуком покатились по грязной мостовой.

Поездка до Зимнего дворца длилась всего пять минут, но для Риты каждая секунда в этом душном, качающемся ящике становилась ментальной дуэлью с физическим дискомфортом.

Брат первым нарушил тишину — с хрустом вгрызся в мочёное яблоко.

— Ну что, сестрица, молчишь, точно на плаху везут? — протянул он, скользнув взглядом по её лицу. — Гляжу, пудру сегодня не наложила. Решила предстать пред очи двора в «натуральном» виде? Смелая стратегия. Жаль, корсет за три недели усох — шнуровка на первом же балу лопнет, когда перед кавалерами кружиться станешь. Ещё и рубины растеряешь, что государь дарил.

Внутри у Риты всё сжалось, сердце заколотилось, ладони под бархатными перчатками мгновенно взмокли. Но она даже не шевельнулась. Пальцы сами собой стиснули серебряный ободок перстня Кантемира — этот холодный металл вернул ей опору.

— Твои скабрезные остроты утомляют сильнее лихорадки, — сухо, с нажимом Марджори отрезала Рита, удерживая ледяной тон. — Полно паясничать, точно уличный шут. Зубы лучше на яблоках тренируй. Кафтан на тебе французский, а манеры — конюшенные. Старшие братья делом заняты, а ты только юбки глазами провожаешь.

Юноша от такой неожиданной, высокомерной отповеди удивлённо приподнял бровь, причём его наглая усмешка на секунду исчезла с лица. Братец лениво отбросил огрызок яблока прямо в угол кареты. Он подался вперёд, упираясь локтями в колени, и его карие глаза сузились, превратившись в две тёмные щели породистого хищника.

— Ишь ты, заговорила, Мария Дмитриевна, — прошипел он с опасной издёвкой, и прежняя наглость вернулась на лицо. — «Конюшенные манеры»… «шут». Раньше ты сама первой сплетни собирала да шпильки в причёски вставляла. Три недели в постели не сделали тебя святой. Помни: при дворе холодность не спасёт. Таких гордячек быстро на место ставят. Будешь нос задирать — останешься без земель и кавалеров, будешь с девками в углу квас пить.

Рита не отвела взгляда. Хаос в голове постепенно стихал, уступая место чистой, холодной злости. Естественно он не знал о подмене — но видимо интуитивно чувствовал: перед ним уже не прежняя Мария.

Карета резко качнулась — Рита едва не ударилась тяжёлой короной из косы о деревянный косяк. Жемчужные нити в волосах тихо звякнули от толчка. За окном сквозь плотный молочный туман проступали огромные контуры парадных фасадов. Факелы у входа тускло полыхали в сырых сумерках, выхватывая из темноты ливрейных лакеев и гвардейских часовых при шпагах.

Стук колёс изменился: экипаж въехал на внутренний брусчатый двор и замедлил ход. Лошади тяжело захрипели, роняя пену, и с коротким скрипом замерли у крыльца. Пять минут пути истекли. Большая, смертельно опасная игра Риты в самом сердце империи официально начиналась.

Дверца распахнулась с тяжёлым жестяным лязгом. В сырой полумрак ворвался пронзительный ледяной воздух Балтики. Рита невольно содрогнулась: влажный сквозняк безжалостно лизнул оголённую шею и грудь, едва прикрытые жемчужной нитью.

Она сделала короткий вдох, удерживая осанку под тяжестью парадного роброна и собольего контуша, и приготовилась к выходу.

Юноша спрыгнул на брусчатку первым, даже не подумав подать ей руку. Этот эгоистичный нахал лишь нагло насвистывал какой-то салонный мотив — и ни капли сочувствия. Рите пришлось спускаться самой. Узкий мыс атласной туфли скользнул по мокрой подножке, высокий каблук-рюмочка опасно подвернулся на раскисшей соломе. Она судорожно вцепилась пальцами в шёлковой перчатке в холодный край дверцы. Ладонь ощутила серебряный ободок перстня — и Рита сделала шаг вперёд, на сырую брусчатку.

Вокруг, укутанный плотным туманом, высился монументальный Зимний дворец. Огромные каменные своды крыльца казались зловещими исполинами, уходящими в серое питерское небо. По обе стороны гранитной лестницы застыли гвардейские часовые в тяжёлых суконных епанчах. Десятки смоляных факелов в железных кольцах яростно шипели и трещали, роняя жирные чёрные капли гари прямо на грязную соломенную подстилку булыжной мостовой.