Не та война (СИ). Страница 20

— Приду познакомиться с Седых сегодня же.

— Идите. Парень смирный, дело знает. У него записаны ориентиры: одиночная берёза, ракитник у дороги, пни у оврага, изгиб проволоки перед вторым блиндажом. Сравните со своей картой. Когда назовёте ему участок, он должен понимать то же самое, что вы.

Он разрешил мне сделать пометки. Я записал: «Седых, третий блиндаж. Сверить ориентиры. Зелёная — огонь по условленному участку, красная — прекратить».

Поднявшись, я кивнул Свешникову:

— Благодарю, ваше благородие.

— Благодарите Ржевского, — он равнодушно пожал плечами. — Меня благодарят, когда стреляю хорошо. Пока не стрелял.

На обратном пути к роте я нагнал собственные мысли только на последней версте.

Свешников ничего не обещал без условий. Согласовать участок, не перепутать сигнал, вовремя перенести огонь. И обязательно познакомиться с Седых. Всё это я мог сделать сегодня. А значит, если он что-то сделает, то сделает по-настоящему. Таких людей я любил и в старой жизни, полюблю и здесь.

К полудню я вернулся в роту. Седых оказался белобрысым парнем лет двадцати, с жидкими светлыми усами, в великоватой гимнастёрке. Он представился застенчиво, но по форме. Я полчаса просидел с ним в третьем блиндаже: сравнивали записи, находили ориентиры, повторяли условленные сигналы. На посторонние разговоры времени не осталось.

К вечеру я разобрался в позиции чуть лучше. Помнил замечания Ржевского, ориентиры Свешникова, восемь недостающих фамилий из списка Бугрова. До возможной атаки оставалась ночь. Надо было поспать.

Ковальчук зашёл ко мне в восемь вечера. В руке держал небольшую бутыль.

— Серёга. Ром. По маленькой. Не больше.

— Сегодня?

— Сегодня. Перед двадцать вторым офицерам положено выпить по маленькой. Не для храбрости. А чтоб руки не дрожали с рассвета. Сдаётся мне, ты это ещё не знал.

— Не знал.

Он налил тёмного мне в кружку, потом себе. Мы чокнулись глиной о глину.

— За то, чтоб послезавтра чай пить, — произнёс Ковальчук.

— За то, чтоб чай.

Ром прошёл горячо, тяжело. Я выдохнул и поставил кружку.

Ковальчук молча посидел ещё минуту, поднялся.

— Ну, Серёга. Спи. Я к своим.

— Кирюха.

— Чего?

— Ты осторожнее.

Он усмехнулся, чтобы скрыть всё остальное, но скрыть не успел.

— И ты, Серёга. И ты.

Он ушёл к себе.

Ночью я спал рывками. То входил часовой, то забежавшая погреться Фишка задевала ноги. Окончательно проснулся в три, вместе с Фёдором. Тот кряхтел, откидывал одеяло: мочевой пузырь у него заменял часы.

— Сергей Николаич. Не спится?

— Нет. Ладно. Встаю.

Он разжёг буржуйку. Я умылся холодной водой. На этот раз без бритья: утром двадцать второго у меня не было желания подставлять горло под открытую бритву. Фёдор принёс чай, хлеб, кусок холодной вчерашней каши. Я ел, стараясь не слышать, как жую.

В четыре в землянку зашёл Дорохов.

— Ваше благородие. Ротный в блиндаже, ждёт. Пойдёмте.

— Пошли.

Мы вышли. Дождь усилился. Под сапогами глухо чавкала грязь, ветер стих. Я втянул воздух: мокрая шинель, земля и будто бы порох. Обе артиллерии пока молчали.

У ротного блиндажа, под навесом, собралось трое: Ржевский, Ковальчук и унтер третьего взвода Микитченко. Все в плащах поверх шинелей, все молча. Ржевский, увидев нас с Дороховым, кивнул.

— Мезенцев. Ваш взвод с Дороховым сейчас же на позицию. Патронов взять вдвое, патронташи полные, гранаты у каждого отделения. Наблюдатель Седых в третьем блиндаже при ракетнице. Ожидаем в течение часа. Если начнут, огонь открывать только по моему свистку или по приказу Дорохова. Без приказа — никто. Австрийцы могут не ударить вообще. Могут ударить с рассветом. Могут позднее.

— Так точно, ваше благородие.

— Ступайте. Без геройств. У меня рота, потеряю четверть — виноват я буду, а не вы. Помните.

— Помню.

Ковальчук повернулся ко мне, тронул за рукав.

— Серёга. После — чай. Договорились?

— Договорились.

Мы с Дороховым ушли к себе на правый фланг.

Взвод был уже в окопе. Бугров развёл людей по ячейкам, без суеты, ещё до моего прихода. Лавриненко с молодым Кротовым сидели во второй ячейке от края «уса», Семёнов с отделением — у запасного пулемётного гнезда, которое мы с Дороховым накануне успели обозначить мешками, но пулемёт пока стоял на старом месте, в основной амбразуре. Переносить его собирались только по свистку.

Я прошёл по линии. Все тридцать восемь были на месте, в ячейках и у выходов из блиндажей. Подсумки полные, винтовки заряжены. На меня смотрели молча. Я старался не отводить глаз.

— Лавриненко.

— Здесь, ваше благородие.

— Как у тебя?

— Терпимо, ваше благородие. Рома вчера подпоручик ваш давал, я выпил.

— Ковальчук?

— Так точно.

Я поглядел на Кротова-младшего. Он держал винтовку обеими руками. Совсем молодой — моложе даже Мезенцева. Теперь он был в моём взводе. Если через час его убьют, для меня он уже не будет просто цифрой в донесении.

— Кротов. Не высовывайся, смотри через амбразуру. Стрелять по команде Дорохова.

— Так точно, ваше благородие.

Я дошёл до конца «уса». Три новых колена скрывали от взгляда дальний конец хода. Земля ещё свежая, на стенках следы лопат. Я помнил, как Бугров намечал повороты, как Лавриненко с Кротовым возились в глине. По крайней мере, прямого прострела здесь больше не было.

Секрет сменился в пять. Трое лежали у самого края, винтовками к полю. Я не стал их звать.

Дорохов рядом со мной смотрел на поле через щель амбразуры. Поле уже начинало серо светиться в предрассветном тумане.

— Ваше благородие, пять минут седьмого, — шепнул Дорохов, не отрываясь от щели. — Теперь смотреть в оба. Самое время им начинать.

— Хорошо.

— Ждите.

Мы ждали. Я вслушивался в каждый звук со стороны поля.

Австрийцы ударили в шесть двадцать две.

Сначала пошла артиллерия. Первый разрыв я услышал раньше, чем увидел: тяжёлый, глухой удар у нас в тылу, шагах в трёхстах за вторым блиндажом. Второй разрыв — левее, ближе. Третий — по нашему переднему краю, в двадцати шагах от нашей ячейки. Земля встала стеной. Что-то тяжёлое, сухое, жёсткое ударило меня в плечо. Мешок. Мешок, сбитый с траверса.

— Ложись!

Я упал рядом с Дороховым и видел только мокрую землю и край его шинели. Рвало дальше по линии, потом на фланге соседей. Я потерял счёт ударам. Один лёг совсем близко к первому блиндажу, и оттуда закричали — коротко, высоко, без слов.

— Седых! — крикнул Дорохов. — Ракетница!

Из третьего блиндажа, слева, за дымом, вылетела вверх зелёная ракета, долгая и тягучая, поднялась над позицией и повисла. Теперь её должны были увидеть на батарее Свешникова.

За нашими спинами лёг ещё один австрийский снаряд. Потом их орудия замолчали.

— Встать! — Дорохов был уже на ногах. — К амбразурам!

Я поднялся. Голова кружилась от удара воздуха. В правом ухе звенело. Я добрался до своей амбразуры. Поле передо мной было серое, плоское, в дыму от разрывов. И там, за дымом, я увидел их: они шли цепью.

Сначала они показались мелкими серыми точками у опушки австрийского леса. Потом точки вытянулись в ровную, чуть загибающуюся по местности линию. Потом в этой линии я различил фигуры, низкие, пригнувшиеся, в тёмно-серых шинелях с перекрёстными ремнями, шагах в десяти друг от друга. Впереди — офицер в лёгкой шинели с саблей.

— Первый взвод! — скомандовал Дорохов. — По цепи противника! Огонь по команде!

Солдаты в ячейках замерли, винтовки в амбразурах. Я почувствовал, как Лавриненко слева от меня устроил приклад плотнее в плечо.

Австрийцы шли. Я не различал ни голосов, ни шагов; видел, как фигуры приближаются сквозь дым.

Артиллерия Свешникова подоспела через полминуты. Первый разрыв лёг далеко за цепью, между ней и лесом: перелёт. Второй — ближе к цепи, слева. В цепи кто-то упал. Третий — прямо в цепь, в середине. Офицер с саблей исчез во вспышке. Четвёртый, пятый, шестой — короткой серией. В цепи появились провалы.