Не та война (СИ). Страница 19

Мезенцев мог помочь. Не только увидеть недостаток, но и проверить вместе с унтерами, как его исправить. Ржевский уже знал, что поручит ему утром.

Значит, задача — продлить его службу сколько можно.

Он погасил папиросу, закрыл журнал. Фишка зевнула и вытянула лапу у сапога. Завтра надо выторговать у Добрынина три ракеты, отправить Мезенцева к унтерам Ковальчука, договориться со штабс-капитаном Карповым о ходе между ротами. И получить у Свешникова данные для поддержки участка. До двадцать второго оставалось мало.

«Если, — про себя добавил Ржевский, снимая сапоги, — они двадцать второго вообще придут. Австрияки могут прийти двадцать третьего. Или двадцать пятого. Или вообще не прийти. У них с августа такая манера — намечать и не выполнять. Нам от этого не хуже».

Он лёг, накрылся шинелью. Свеча догорала сама.

Я в эту ночь спал беспокойно.

Я вспоминал описи орденских укреплений, с которыми работал в прежней жизни. Обычно засыпал над ними. Сегодня они не давали уснуть.

При чтении описи глаз цепляется за стены, башни, вооружение. На полях я сводил сведения в свои списки: где укрепление требовало ремонта, чего недоставало гарнизону, что надо было сделать до зимы. Пытаешься понять по бумаге, как замок готовили к осаде. А о людях, которые ходили по этим стенам, думаешь уже потом.

Теперь я знал, как выглядят двое суток перед возможной атакой. Бумага помогает навести порядок хотя бы в том, что можно исправить.

В диссертации я написал бы: подготовительные работы сыграли определённую роль в обороне. Осторожно, без лишних обязательств перед источником.

Но «определённая роль» не говорила, сколько людей уцелело благодаря поправленной кладке или запасному ходу. Этого я не мог бы сосчитать даже теперь, стоя рядом с землекопами.

Я лежал в землянке и понимал, почему люди проверяли сделанное ещё раз, хотя уже знали каждый камень. Часть работы закончена — а уверенности всё равно нет.

Оставалось ждать двадцать второго. До него было двое суток. В австрийском штабе могли сейчас подписывать приказ; отец Мезенцева в Калуге мог читать газету. А в Москве, в моём октябре две тысячи восемнадцатого, кто-нибудь, наверное, сидел над орденскими счетами, как я ещё недавно.

Я закрыл глаза. Фёдор Тихонович посапывал в своём углу, за перегородкой изредка всхрапывал Ковальчук. Буржуйка догорала. По крыше землянки монотонно шёл дождь.

Я сделал то, что успел. Остальное предстояло проверить делом, и судить, много это или мало, буду не я.

На рассвете двадцать первого октября позиция просыпалась обычным своим способом.

Свисток унтера в третьем отделении, дальний лязг котла на полевой кухне, хрипловатый зевок часового у второго блиндажа, короткое «здравия желаю», чьё-то «доброе утро, братцы», — и тонкая свежая струйка дыма от первого на сегодня разведённого очага. Весь этот утренний шум я теперь различал поштучно, как голоса старых знакомых.

За чаем я готовился к разговору со Свешниковым. В планшете лежала карта, на которой Ржевский отметил его позицию и два возможных направления огня. Я долго сравнивал линии с расположением нашего взвода. Сам по ним судить не мог — надо было спросить артиллериста.

Как они узнают, где мы? Кто передаст поправку, если свои окажутся впереди? Где безопаснее переждать их стрельбу? Вопросов становилось больше, чем я успевал записывать.

С Ржевским мы об этом ещё не говорили, я собирался поговорить с ним после Свешникова.

За брезентовой дверцей хлюпали сапоги: часовой шёл на смену. Ржевский уже договорился с Карповым, и к полудню должны были разметить соединительный ход к третьей роте. Ещё вчера это был только пункт в записке.

Если Господь будет милостив, подумал я, этот часовой через пять дней останется жив.

И если Он по-настоящему милостив, жив через пять дней буду и я.

Глава 8

Позиция 4-й роты. 21–22 октября 1914 года.

К Свешникову я отправился в десять утра, без Фёдора. Ржевский велел слушать, не спорить, записывать с разрешения подпоручика. И ещё — подумать по дороге, что самим артиллеристам полезно узнать от пехоты.

Три с половиной версты по раскисшему просёлку, под мелким дождём. Часть дороги я помнил ещё по возвращению из лазарета пять дней назад. Теперь шёл увереннее: сапоги сидели по ноге, шинель меньше мешала, не приходилось останавливаться у каждого столба.

Позицию батареи я нашёл по дыму от полевой кухни и по характерному, скучающему голосу кого-то из прислуги, тянувшего в лесу короткую казачью песню.

Свешников оказался высоким сухим офицером с коротко подстриженными седеющими усами. Волосы над широким лбом тоже тронула седина, слишком ранняя для подпоручика.

— Подпоручик Свешников, — представился он, поднимаясь навстречу мне от раскладного стола, на котором лежала развёрнутая карта и пара артиллерийских журналов. — По каким обстоятельствам имею честь?

— Прапорщик Мезенцев, четвёртая рота Бессарабского полка. От штабс-капитана Ржевского, ваше благородие. С просьбой о коротком разговоре.

— Прошу.

Он указал на табурет. Я сел, положив планшет на колени. Свешников остался стоять у карты.

Он молчал. Я тоже: Ржевский велел не начинать первым, и я ждал.

Прошло секунд пятнадцать. Свешников наконец поднял на меня глаза — и они были те же, что у всех здесь, только чуть более спокойные: серые, усталые, без любопытства. Потом, не меняя выражения, он произнёс:

— С Ржевским работаю второй год. Его прапорщик у меня третий на памяти. Один из прежних погиб на манёврах, другой — уже в этом походе. Итак, прапорщик, ваш разговор.

Я проглотил эту арифметику, не моргая.

— Ваше благородие. Завтра или в ближайшие два-три дня у нас на роте возможна австрийская разведка боем. Я пришёл просить у вас две вещи. Первое — знание того, какие у вас сектора и дальности, чтобы в минуту боя не попросить об огне туда, куда вы не достанете. Второе — ваше мнение о том, какой моей просьбы завтра утром вы ждёте, если противник выдвинется.

Свешников опустился на табурет, с которого поднялся мне навстречу, и снова посмотрел на меня, теперь уже внимательно.

— Ржевский вас учил?

— Только сегодня утром. Дал несколько наставлений.

— Хорошо учил. — Свешников сухо усмехнулся, и от этой усмешки у меня немного отлегло. — Обычно прапорщик, присланный от пехоты, приходит с одной из двух просьб: «дайте нам огневую поддержку по первому требованию» или «скажите, как вам меньше мешать». Вы пришли с третьей: «что я должен спросить». Редкий вариант.

Он пододвинул ко мне карту.

— Смотрите. У меня три трёхдюймовки образца девятьсот второго года. Вот ваши позиции, вот поле перед ними. Достать его могу. Но стрелять вплотную к своему окопу бездумно не стану: по карте место отметим точно, а снаряды в одну точку не ложатся. И чем ближе противник к вам, тем осторожнее надо просить огня.

— А по полю, пока они далеко от нашего окопа?

— По оговорённым участкам. Вот эти ориентиры мы знаем. Пока они далеко от вас, работаем. Подошли вплотную — огонь переносим. Не ждите, что я стану выбивать их у вашего бруствера: своих же заденем.

— То есть ближние подступы мы держим сами.

— Точно так.

Значит, времени у них будет мало. Если цепь выйдет из леса и быстро подойдёт к окопу, Свешников успеет дать лишь несколько очередей. Надо вовремя заметить её и вовремя попросить огня.

— Ваше благородие. Как нам просить огня?

— О секторе договариваемся заранее, по карте. Зелёная ракета — начать по условленному участку, красная — прекратить. Седых, мой наблюдатель, сидит у вас в третьем блиндаже. Бомбардир, знает ориентиры. С ним и разберите сигналы, чтобы в бою не гадать. Ракетой направление не покажешь.

— Он сидит у нас?

— С позавчерашнего вечера. Никто вам не сказал?

— Нет, ваше благородие.

— Ну вот я вам и говорю. Ржевский знает. Дорохов знает. До вас, видимо, не дошло.

Наблюдатель вторые сутки сидел в роте, а я об этом не знал. В записке о позиции такого пробела не видно. Хорошо, что выяснилось до боя.