Доктор Смерть. Страница 5

– Теперь на своей коляске ты управляешься куда лучше, – сказал Фергессон.

– О да, – согласился он. – И я конструирую новую, по собственному проекту, электронную; я прочитал статью об электронике под управлением мозга, которую используют в Швейцарии и Германии. Они подключают провода прямо к двигательным центрам мозга, так что задержек просто нет, движения даже быстрее, чем… чем при обычной физиологической структуре. – Он начал было говорить «чем у человека». – Я за пару лет доведу ее до ума, – сказал он. – И она будет лучше даже швейцарских моделей. И тогда я смогу выбросить это казенное барахло.

Фергессон сказал торжественным официальным тоном:

– Я восхищаюсь силой твоего духа.

Хоппи снова рассмеялся и сказал, заикаясь:

– С-спасибо, мистер Ф-фер-гессон.

Один из мастеров подал ему многоканальный FM-тюнер.

– Тут настройка плывет. Посмотри, в чем дело.

– Хорошо, – ответил Хоппи и взял аппарат металлическими манипуляторами. – Это я точно сделаю. Я, дома еще, много чего настраивал, я умею. – Эту работу он считал самой простой из всех возможных, для нее даже не нужно было концентрировать внимание. Можно было подумать, что ее придумали специально для него и его возможностей.

Заглянув в календарь, висевший на стене кухни, Бонни Келлер обнаружила, что сегодня ее друг Бруно Блутгельд должен посетить рекомендованного ею психиатра, доктора Стокстилла, принимающего в Беркли. Вернее, он наверняка уже побывал у Стокстилла и завершил первый час терапии. Сейчас он, скорее всего, едет обратно в Ливермор, в свой кабинет в Радиационной лаборатории, той лаборатории, где она когда-то работала до тех пор, пока не забеременела. Там, еще в 1975 году, она и познакомилась с доктором Блутгельдом. Теперь ей сравнялся тридцать один год, она жила в Вест-Марине, ее муж служил заместителем директора местной начальной школы, и она была очень счастлива.

Ну, не очень счастлива. Умеренно – терпимо – счастлива. Она по-прежнему сама проходила психоанализ – теперь раз в неделю, а не три раза – и во многих отношениях поняла себя, свои бессознательные побуждения и паратактические систематические искажения реальной ситуации. За шесть лет психоанализ изрядно помог ей, но она не излечилась. На самом деле такого понятия, как исцеление, не существовало – «болезнью» была сама жизнь, и постоянный рост (или скорее жизнеспособная адаптация к росту) должен был продолжаться, иначе это привело бы к психическому застою.

Она была решительно настроена не допустить застоя. В данный момент она читала «Закат Европы» в оригинале, по-немецки, уже одолела пятьдесят страниц, и оно того стоило. А кто еще из ее знакомых читал эту книгу хотя бы в английском переводе?

Интерес к немецкой культуре и ее литературе пробудился много лет назад благодаря контакту с доктором Блутгельдом. К тому же она провела в Германии три года, когда училась в колледже, но не воспринимала немецкий язык неотъемлемой частью своей взрослой жизни; как и многое другое из того, что она старательно учила, он отошел в область бессознательного, как только она получила диплом и стала работать. Магнетический эффект присутствия рядом Блутгельда пробудил и развил многие интересы ее студенческих лет, любовь к музыке и изобразительному искусству… она многим была обязана Блутгельду и питала к нему благодарность.

Теперь, конечно, Блутгельд был болен; об этом знали почти все в Ливерморе. У этого человека была обостренная совесть, и он постоянно страдал из-за ошибки 1972 года, которая, как знали все, кто работал в Ливерморе в те дни, не была его личной виной, и ему не следовало целиком брать ее на себя, но он сам решил взвалить на себя это бремя и из-за этого заболел, и с каждым годом ему становилось все хуже.

В ошибочные расчеты – ошибочные не с точки зрения объема знаний, доступных в 1972 году, а с точки зрения реальной ситуации – было вовлечено множество квалифицированных специалистов, использовавших самую совершенную аппаратуру, самые передовые компьютеры того времени. Огромные массы радиоактивных облаков не рассеялись, а были притянуты гравитационным полем Земли и вернулись в атмосферу; никто не удивился этому сильнее, чем сотрудники Ливерморского университета. Теперь, конечно, слой Джеймисона-Френча изучили досконально; доходчиво объяснить, что пошло не так и почему, смогли даже такие далекие от науки журналы, как «Тайм» и «Ю-Эс ньюс». Но это произошло девять лет спустя.

Подумав о слое Джеймисона-Френча, Бонни вспомнила о том, что чуть не пропустила важное событие. Она сразу же подошла к телевизору в гостиной и включила его. Уже запустили? – подумала она, взглянув на часы. Нет, еще полчаса, не меньше. Экран осветился, и, конечно же, на нем были ракета и стартовая башня, персонал, грузовики, снаряжение; она определенно все еще находилась на земле, и, по всей вероятности, Уолтер Дэнджерфилд и миссис Дэнджерфилд даже не поднялись на борт.

«Первая семейная пара, эмигрирующая на Марс», – насмешливо сказала она себе, пытаясь представить, что же может ощущать сейчас Лидия Дэнджерфилд, рослая блондинка, знающая, что у них не более шестидесяти процентов вероятности достигнуть Марса. Их ожидало великолепное оборудование, обширный расчищенный участок и сооружения, ну и что с того, что они сгорят по пути? В любом случае это должно было произвести впечатление на Советский блок, которому не удалось основать свою колонию на Луне; русские быстренько задохнулись или умерли от голода – никто точно не знал. В любом случае колония исчезла. Исчезла из истории так же таинственно, как и появилась.

Мысль о том, что НАСА отправит всего лишь пару, одного мужчину и его жену, а не целую группу, ужасала ее; она инстинктивно чувствовала, что организаторы, отказавшись от случайной выборки кандидатов, прямо-таки нарываются на неудачу. Несколько человек должны были бы лететь из Нью-Йорка, несколько – из Калифорнии, думала она, наблюдая на экране телевизора за техниками, проводящими последние проверки ракеты. Как это называется? Перестраховка? Как бы там ни было, не следует класть все яйца в одну корзину… И все же НАСА всегда поступало именно так: с самого начала по одному астронавту зараз и много рекламы. Когда в далеком 1967 году Генри Ченселлор сгорел на своей космической платформе, весь мир наблюдал за этим по телевизору в ужасе и горе, конечно, но тем не менее публике это показали. И реакция публики отбросила освоение космоса Западом на пять лет.

– Как вы видите, – мягко, но энергично произнес комментатор Эн-би-си, – подготовка завершена. С минуты на минуту мы ждем появления мистера и миссис Дэнджерфилд. Давайте просто из любопытства перечислим только самые важные подготовительные работы, проведенные для обеспечения…

«Болтун, – сказала себе Бонни Келлер и, поежившись, выключила телевизор. – Не могу я на это смотреть».

С другой стороны, что еще делать? Просто сидеть и кусать ногти еще шесть часов – нет, две недели? Единственный выход – не вспоминать, что сегодня день изгнания Первой четы. Впрочем, уже поздно не вспоминать это.

Ей нравилось думать о них как о первой чете, о персонажах сентиментальной старомодной научно-фантастической повести. Очередные Адам и Ева, если не считать того, что, конечно, Уолт Дэнджерфилд с его ироничным, язвительным остроумием, с его резкой, почти циничной манерой говорить, выступая перед журналистами, не годился в Адамы, он больше походил на последнего, а не первого мужчину. Бонни восхищалась им; Дэнджерфилд не был ни уличным шалопаем, ни коротко стриженным молодым блондином, автоматически выполняющим новейшую задачу ВВС. Уолт был вполне реальной персоной, и можно было не сомневаться, что у НАСА имелись все основания выбрать его. Его гены… они, вероятно, были до отказа набиты четырехтысячелетней культурой, наследием человечества, заложенным прямо в них. Уолт и Лидия станут родоначальниками Nova Terra… По Марсу будет разгуливать множество утонченных маленьких Дэнджерфилдов, ведущих интеллектуальные беседы и в то же время обладающих той забавной ноткой явного джазового мировосприятия, которая была присуща Дэнджерфилду.