Доктор Смерть. Страница 4

– Сейчас это уже ничего не значит, – возразил Стюарт. Он сам получил в 1975 году магистерский диплом Калифорнийского университета, и что ему это дало?

– Когда он учился, значило, – сказал Лайтхейзер. – Он, как-никак, закончил в 1947-м, прошел по Солдатскому биллю [5] .

Под ними в главном входе в «Современные телевизоры» появилось инвалидное кресло-коляска, в которой сидела перед панелью управления хрупкая фигурка. Стюарт негромко застонал, и Лайтхейзер взглянул на него.

– Он просто обуза, – сказал Стюарт.

– Он не будет обузой, когда начнет работать, – сказал Лайтхейзер. – У парнишки одни мозги, тела, считай, и нет вовсе. У него мощный ум и вдобавок амбиции. Помилуй Бог, ему всего семнадцать, и он стремится работать, оставить школу и работать. Это потрясающе.

Они сидели и наблюдали за Хоппи на тележке. Хоппи направлялся к лестнице, спускавшейся в ремонтную мастерскую.

– А парни внизу уже знают? – спросил Стюарт.

– О, конечно. Джим сказал им вечером. Они отнеслись к этому философски; ты же знаешь ремонтников – жаловались, но это ничего не значит. Они все время на что-то жалуются.

Услышав голоса продавцов, Хоппи бросил на них острый взгляд. Обратив к ним худое усталое лицо, он произнес, заикаясь:

– Эй, скажите, мистер Фергессон здесь?

– Не-а, – буркнул Стюарт.

– Мистер Фергессон взял меня на работу, – сказал фок.

– Угу, – буркнул Стюарт. Ни он, ни Лайтхейзер не пошевелились, так и сидели за столом, глядя на фока сверху вниз.

– Можно мне спуститься? – спросил Хоппи.

Лайтхейзер пожал плечами.

– Пойду выпью чашечку кофе, – сказал Стюарт, поднимаясь на ноги. – Вернусь через десять минут; присмотри за магазином, ладно?

– Будь спокоен, – ответил, кивнув, Лайтхейзер и пыхнул сигарным дымом.

Подойдя к входной двери, Стюарт увидел, что фок еще там – он еще не приступил к трудному спуску в подвал.

– Дух семьдесят второго, – бросил Стюарт, проходя мимо коляски.

Фок покраснел и пробормотал:

– Я родился в шестьдесят четвертом; это никак не связано со взрывом. – Когда Стюарт уже шагнул из двери на тротуар, фок взволнованно крикнул ему вслед: – Это снотворное, талидомид. Это всем известно.

Стюарт, ничего не ответив на это, направился в кофейню.

Фокомелусу было очень непросто попасть на коляске по лестнице в подвал, где работали за своими верстаками ремонтники, но после продолжительных стараний, непрерывно перехватывая перила механическими манипуляторами, заботливо предоставленными правительством США, он все же смог спуститься. Манипуляторы вообще-то были не такими уж хорошими; конструкцию разработали много лет назад, а его техника не только изрядно поработала, но и – как он знал из текущей литературы по теме – устарела. Теоретически правительство, согласно акту Ремингтона, должно было заменить ему кресло со всем оборудованием на более современную модель, и он написал об этом старшему сенатору от Калифорнии Альфу М. Партлэнду. Пока что ответа не последовало. Но он был терпелив. Он много раз по многим вопросам писал конгрессменам и получал ответы или с большим опозданием, или в виде типографских бланков с готовым текстом, а зачастую ответов вовсе не было.

Однако в этом случае закон был на стороне Хоппи Харрингтона, и теперь нужно было лишь время, чтобы додавить кого-нибудь, в чьей власти выдать ему положенное. Он воспринимал это мрачно – терпеливо и мрачно. Они были обязаны помочь ему, хотели они того или нет. Этому его научил отец, разводивший овец на ранчо в долине Сономы: научил его всегда требовать того, что ему положено.

За дверью громыхнула музыка. Ремонтники занимались своим делом. Хоппи чуть помедлил, открыл дверь и оказался перед двумя мужчинами, сидевшими за длинным столом, заваленным инструментами, приборами со стрелками и циферблатами и телевизорами, разобранными в той или иной степени. Ремонтники не сразу заметили его.

– Послушай, – вдруг совершенно неожиданно сказал один из них. – Ручную работу многие презирают. Почему бы тебе не заняться чем-нибудь умственным? Мог бы вернуться в школу и получить диплом. – Ремонтник поднял голову и вопросительно взглянул на него.

«Нет, – подумал Хоппи. – Я хочу работать… своими руками».

– Мог бы стать ученым, – добавил второй ремонтник, не отвлекаясь от работы – он прозванивал цепь вольтметром.

– Как Блутгельд, – сказал Хоппи.

Мастер хохотнул с сочувственным пониманием.

– Мистер Фергессон сказал, что вы дадите мне какую-нибудь работу, – сказал Хоппи. – Для начала какой-нибудь простой ремонт. Да? – Он умолк, опасаясь, что ему не ответят, но тут один из мастеров показал на проигрыватель-автомат. – Что с ним случилось? – спросил Хоппи, рассматривая накладную. – Я справлюсь, я знаю.

– Пружина чейнджера [6] сломалась, – ответил один из мастеров. – Не затыкается после последней записи.

– Понятно, – сказал Хоппи. Он взял чейнджер манипуляторами и откатился к дальнему концу верстака, где имелось свободное место. – Я тут расположусь. – Возражений не последовало, и он взял пассатижи. Это просто, думал он. Я практиковался дома. Он сосредоточился на механизме, но все же краем глаза поглядывал на мастеров. Я много практиковался, у меня почти всегда получалось, и с каждым разом все лучше. Все более предсказуемо. Пружинка маленькая, думал он, очень маленькая. Такая легкая, что ее можно дыханием сдуть. Я вижу, где в тебе надлом, думал он. Молекулы металла не соприкасаются между собой, как следовало бы. Он сосредоточился на поврежденном месте, держа детальку пассатижами так, чтобы ближайший из мастеров ее не видел, и притворялся, будто тянет пружину, пытаясь снять ее.

Завершая работу, он почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной и смотрит; повернувшись, он увидел Джима Фергессона. Хозяин магазина стоял молча, сунув руки в карманы и со странным выражением на лице.

– Все готово, – нервно сказал Хоппи.

– Дай-ка посмотрю, – отозвался Фергессон. Он взял чейнджер и поднял его поближе к свету люминесцентных ламп.

«Он видел? – гадал Хоппи. – Он понял, а если да, то что он подумал? Встревожит ли это его и есть ли ему до этого вообще дело? Он… испугался?»

Фергессон молча рассматривал чейнджер.

– Где ты взял новую пружину? – вдруг спросил он.

– Прямо здесь нашел, – не задумываясь, ответил Хоппи.

Все в порядке. Фергессон, если и видел, то не понял. Фокомелус расслабился и почувствовал прилив радости, почувствовал огромное удовольствие, сменившее тревогу. Он улыбнулся мастерам и посмотрел по сторонам в поисках следующей работы.

Фергессон сказал:

– Тебе не мешает, когда на тебя смотрят?

– Нет, – ответил Хоппи. – Пусть смотрят, кто захочет. Я знаю, что не такой как все. На меня смотрят с самого рождения.

– Я имел в виду: когда ты работаешь.

– Нет, – сказал он, и (в его ушах) собственный голос прозвучал громко, может быть, даже слишком громко. – Перед тем как у меня появилась коляска, – сказал он, – перед тем как правительство хоть что-то мне дало, отец носил меня на спине вроде как в рюкзаке. Как индейцы. – Он неуверенно засмеялся.

– Понимаю, – сказал Фергессон.

– Это было в Сономе, – сказал Хоппи. – Там я вырос. Мы держали овец. Однажды баран боднул меня, и я взлетел в воздух. Как мяч. – Он снова засмеялся; оба мастера молча смотрели на него, оторвавшись от работы.

– Поспорить готов, – сказал один из них после паузы, – что ты упал на землю и покатился.

– Да, – со смехом ответил Хоппи. И тогда засмеялись уже все: он сам, и Фергессон, и два мастера-ремонтника; они представили себе, как это выглядело, как Хоппи Харрингтон, семи лет от роду, без рук и ног, только торс и голова, катился по земле, воя от страха и боли, – но это было смешно, и он это знал. Он рассказал о том случае так, чтобы было смешно, он постарался.