Доктор Смерть. Страница 6

«Представьте себе длинное шоссе, – как-то сказал Дэнджерфилд в интервью, отвечая на вопрос репортера об опасностях путешествия. – Миллион миль по десятиполосной автостраде без встречных, без медлительных грузовиков. Четыре утра… На дороге только твоя машина, и больше никого. Как говорится, тишь да гладь». И все это с доброй улыбкой.

Бонни наклонилась и снова включила телевизор.

И на экране появился круглолицый, в очках Уолт Дэнджерфилд, одетый в космический скафандр, только еще без шлема, и рядом с ним Лидия. Уолт отвечал на вопросы, а она стояла молча.

– Я слышал, – растягивая слова, произнес Уолт, двигая челюстью, словно обдумывая вопрос, прежде чем ответить, – что в Бойсе, штат Айдахо, обо мне беспокоится одна МДС. – Он поднял взгляд, когда кто-то в дальнем конце зала повторил: «МДС?» Уолт сказал на это: – Так великий, ныне покойный Херб Каен [7] называл Маленьких Добрых Старушек. Хоть одна такая найдется всегда и везде. Возможно, она уже есть и на Марсе, и мы будем жить через улицу. Как бы то ни было, эта женщина из Бойсе, насколько я понимаю, несколько переживает за нас с Лидией, боится, как бы с нами чего-нибудь не случилось. Поэтому она прислала нам талисман на удачу. – Он продемонстрировал его, неуклюже держа толстенными пальцами перчаток скафандра. Репортеры восхищенно загомонили. – Мило, не правда ли? – сказал Дэнджерфилд. – Я вам скажу, для чего он нужен: он помогает от ревматизма. – Репортеры рассмеялись. – На тот случай, если мы заболеем ревматизмом, пока будем на Марсе. Или от подагры? Нет, кажется, все-таки от подагры… что она написала в письме? – Он взглянул на жену. – От подагры, да?

«Наверное, – подумала Бонни, – амулетов, защищающих от метеоритов или радиации, не делают». Ей стало грустно, как будто ее посетило дурное предчувствие. Или это просто потому, что сегодня Бруно Блутгельд должен был посетить психиатра? И отсюда печальные мысли – мысли о смерти, радиации, ошибках в расчетах и ужасной, нескончаемой болезни.

«Не верю, что Бруно сделался параноидальным шизофреником, – сказала она себе. – У него всего лишь ухудшилось состояние, и при надлежащей психиатрической помощи – попринимать таблетки какое-то время, только и всего – с ним все будет в порядке. Это не дефект характера, не стрессовое обострение психопатии, а проявление эндокринного расстройства; с такими вещами сейчас творят чудеса. Хотя откуда мне знать, – мрачно подумала она. – Ведь Бруно сидел вот тут и рассказывал нам с Джорджем о том, как «они» отравили его питьевую воду, и мы далеко не сразу поняли, насколько он болен… Он просто казался подавленным».

Сейчас она явственно представляла себе Бруно с рецептом на какую-нибудь таблетку, стимулирующую кору головного мозга или подавляющую работу промежуточного мозга, в общем, на современный западный аналог знаменитой китайской фитотерапии, который быстро подействует и изменит метаболизм мозга Бруно, рассеивая галлюцинации, как паутину. И все снова будет хорошо, и они втроем – она сама, Джордж и Бруно – станут устраивать свои, как они это называли, концерты Вест-Маринского барочного ансамбля блокфлейт и по вечерам играть Баха и Генделя… Все как в старые добрые времена. Две деревянные шварцвальдские блокфлейты (подлинные), и она аккомпанирует на пианино. Дом, наполненный старинной барочной музыкой, запахом домашнего хлеба, и бутылка «Буэна виста» из старейшей винодельни Калифорнии…

Уолт Дэнджерфилд на экране саркастически ухмылялся и казался похожим на что-то среднее между Вольтером и Уиллом Роджерсом [8] .

– О да, – говорил он журналистке, на голове которой красовалась до смешного большая шляпа. – Мы рассчитываем открыть на Марсе много неизвестных пока что форм жизни. – И, уставившись на ее шляпу, сообщил: – Впрочем, одну уже, кажется, нашли. – И журналисты опять расхохотались. – Полагаю, оно движется, – добавил Дэнджерфилд, указывая на шляпу своей молчаливой спокойной жене. – Оно пришло за нами, до-рогая.

«Он действительно любит ее, – поняла Бонни, глядя на них. – Интересно, Джордж когда-нибудь испытывал ко мне такое же чувство, как Дэнджерфилд – к своей жене? Честно говоря, сомневаюсь. Если бы любил, то не допустил бы, чтоб я сделала те два аборта». У нее сделалось еще тоскливее на душе; она встала, перешла на другое место и села спиной к телевизору.

«Им нужно было послать на Марс Джорджа, – с горечью думала она. – А еще лучше нас всех – Джорджа, меня и Дэнджерфилдов. Джордж мог бы закрутить интрижку с Лидией Дэнджерфилд – если он способен на это, – а я спала бы с Уолтом; я была бы вполне очень даже неплохой партнершей в этом грандиозном приключении. А что – нет? Вот бы что-нибудь случилось! – сказала она себе. – Вот бы Бруно позвонил и сказал, что доктор Стокстилл вылечил его, или Дэнджерфилд вдруг отменил бы свой полет перед самым стартом, или китайцы начали бы Третью мировую войну, или Джордж разорвал бы свой ужасный контракт со школьным советом, как обещал. Хоть что-нибудь. Может быть, – подумала она, – мне стоит достать гончарный круг и вернуться к так называемому творчеству, или к анальным играм, или хотя бы к чему-нибудь. Я могла бы сделать непристойный горшок. Придумать форму, обжечь в печи у Вайолет Клатт и продать в Сан-Ансельмо в «Креэйтив артворкс, инк.», в том самом заведении для светских дам, где в прошлом году отказались от моей паяной бижутерии. Я точно знаю, что они примут непристойный горшок, если это будет хороший непристойный горшок».

Перед витриной «Современных телевизоров», где был выставлен большой цветной стереотелевизор, собралась небольшая толпа; старт полета Дэнджерфилдов показывали американцам по всем каналам, и они смотрели кто дома, кто на работе. Стюарт Маккончи стоял, скрестив руки на груди, в задних рядах толпы и тоже смотрел.

– Призрак Джона Л. Льюиса [9] , – сухо говорил Уолт Дэнджерфилд, – оценил бы истинное значение оплаты непроизводительного времени… Если бы не он, то, по всей вероятности, мне заплатили за это путешествие долларов пять на том основании, что моя работа фактически не начнется, пока не доберусь туда. – На его лице уже не было прежнего азарта; пришло время им с Лидией входить в корабль. – Просто запомните… если с нами что-то случится, если мы потеряемся, не отправляйтесь нас искать. Оставайтесь дома. Я уверен, что мы с Лидией где-нибудь да появимся.

– Счастливого пути! – наперебой затараторили журналисты вслед Дэнджерфилдам, которые под конвоем чиновников и технарей НАСА уходили из поля зрения камер.

– Уже скоро, – сказал Стюарт Лайтхейзеру, который тоже вышел из магазина и стоял рядом.

– Дурак он, что подписался на это дело, – отозвался Лайтхейзер, пожевывая зубочистку. – Он уже не вернется, а они и не скрывают этого.

– А с чего бы он мог хотеть вернуться? – сказал Стюарт. – Что тут хорошего? – Он завидовал Уолту Дэнджерфилду и хотел, чтобы это он, Стюарт Маккончи, стоял там перед телекамерами на виду всего мира.

На верхней площадке лестницы появился Хоппи Харрингтон в своей коляске и целеустремленно поехал вперед.

– Его уже запустили? – поспешно, нервным голосом спросил он у Стюарта, глядя на экран. – Он же сгорит, будет так же, как в шестьдесят пятом. Я, конечно, этого не помню, но…

– Заткнись, а… – почти ласково сказал Лайтхейзер, и фокомелус, зардевшись, умолк. Потом они смотрели, каждый с какими-то своими мыслями и реакциями, как на экране телевизора от носового обтекателя ракеты в подвесной люльке отъезжала последняя проверочная группа. Ракету заправили, проверили, сейчас должен был начаться обратный отсчет, и вот два человека входят в ракету. Стоявшие перед телевизором зашевелились и стали перешептываться.

В тот же день, немного позже, где-то вскоре после полудня их ожидание будет вознаграждено, потому что «Голландец IV» оторвется от Земли, выйдет на орбиту, пробудет на ней час с небольшим, а люди все так же будут стоять перед телеэкраном и смотреть, как ракета мчится вокруг планеты, и в конце концов решение будет принято, и кто-то далеко внизу, в бункере, включит последнюю ступень, и ракета на орбите изменит траекторию и расстанется с миром. Они уже видели такое прежде, каждый раз все выглядело почти так же, но этот раз был особенным, потому что эти люди никогда не вернутся. И происходившее вполне заслуживало того, чтобы провести весь день перед экраном; людская толпа готова была ждать.