(не) Вдова и три ее мужа (СИ). Страница 10

Снова подошла к мужу, пригладила встрепанные волосы на его голове. Он послушно пил разбавленный сок, уговорив уже больше половины кувшина. Я видела: Митя был настолько зол и расстроен, что даже не спрашивал, в чем смысл моей затеи. Видимо, ему было приятно просто подчиниться и ничего не выяснять.

— Пей, мой хороший.

Я прислонилась к могучему плечу, а потом разобрала, и прочесала пальцами его волосы, и заплела косу. Муж немного расслабился и довольно прикрыл глаза.

— Посиди со мной, — ему не претило, что мы обретаемся на кухне.

А вот работники кухни были в легком шоке, но я на них сразу нестрого прицыкнула, и разогнала лишних.

— Сейчас, поставим суп, и я посижу с тобой.

Порционные куски мяса, поджарка и заправка были отправлены в бульон с рисом, и суп оставлен до закипания, а потом на отдых минут на пять-десять, чтобы вкус и аромат созрели.

Я присела за стол к мужу.

— Ваше Сиятельство, что вас так расстроило?

— Иди ко мне, ты слишком далеко сидишь.

Ну да, я сидела напротив него через небольшой стол. Он поманил к себе, я подошла и была усажена на колени. Митя обхватил меня своими ручищами и уткнулся лбом в мой висок.

— Тебе не нужно такое знать, детка!

— Митенька, расскажи. Я не из любопытства. Просто поделись своим грузом. Я не рассыплюсь. Расскажи.

Он удивленно глянул на меня, помолчал, а потом начал шептать мне на ухо:

— Эта тварь нечеловеческая убила пятнадцать девочек, и устроила кладбище в моем ельнике. Как раз там, где мы его застали. Эта мразь — безземельная, но ему каждый раз продавали крестьянок. Все купчие регистрируются в общем реестре. Понятно, что в имперском реестре — это капля в море, но в губернском, в городском могли бы заметить, только никто не сопоставил факты. Он уже пять лет катается. Он психически болен, и приступы учащаются. И раньше он покупал по одной душе, а в этот раз собирался сгубить уже две. Придется брать под стражу и его жену, потому что она знала: чистила его одежду после не всегда бескровных убийств. А у них двое детей малолетних. Куда их?

Да, мне стало тошно. Меня чуть не вывернуло. И слезы подступили. И я могла себе это все представить, потому что однажды чуть не оказалась на месте этих девочек. В моем случае дело только до кладбища не дошло.

Я обняла мужа за шею, так же, как он перед этим, уткнулась лбом в его висок и зашептала:

— Митя, он — дворянин?

— Да.

— Что с ним будет?

— Скорее всего, расследование, суд и дом скорбных душой.

— Митя, не надо суд и дом скорби. Его надо убить. Не казнить публично, а усыпить как бешеную собаку, — не успела поймать себя за язык.

Ведь, вероятней всего, здесь не усыпляют некондиционных животных, а убивают выстрелом в голову или магией какой, но я уже махнула на это рукой. Я помнила истории кинематографического Ганнибала Лектора и прочих Чикатило. Меня трясло, и я продолжила:

— Сумасшедшие очень хитрые. Если он сбежит, то будут еще жертвы. А жену его не надо судить. Проверить надо, но она, скорее всего, просто жена, бессловесная и, возможно, тоже пострадавшая. Выслать ее без поражения в правах в другой город на поселение вместе с детьми и назначить пенсион за мужа, положенный по табели о рангах, чтобы шума не было, чтобы дети не пострадали, не лишать их будущего.

Высказавшись, я тихонько заплакала, уткнувшись мужу в плечо. Не стала сдерживаться. Невозможно. Ужас какой! И нужно было мужа отвлечь от моих слишком заумных для восемнадцатилетней провинциалки речей. И это сработало, как выяснилось позже, только частично. Его сиятельство запомнил.

Но пока он несколько неуклюже утешал меня, а я почувствовала, что, да, его попустило. Тут и суп поспел. Я плеснула в лицо холодной водой над рукомойником, помахала на припухшие глаза полотенчиком, потом сама налила суп в глубокую суповую тарелку, присыпала мелко резаной зеленью и поставила перед мужем вместе с черным ржаным хлебом на доске и миской сметаны. Кухарка кудахтала: как же так, барину черный хлеб. Я махнула на нее рукой: все-все-все. И она угомонилась.

Его сиятельство уже с усмешкой наблюдал за военными действиями кухарки и моей одержанной победой.

— Ешь, пока горячее, если тебе слишком остро, добавь сметаны.

— Ты, моя хозяюшка, мне нормально, — он уже попробовал суп, и наворачивал за обе щеки.

А я добавила себе сметаны. Страшная история почему-то не испортила аппетит, наоборот, после пролитых слез проснулся зверский голод. Потом еще наполнила тарелку мужа, после второй он отвалился от стола, отдуваясь.

Да, ему было значительно лучше. Это было видно невооруженным взглядом.

— Спасибо, детка.! Очень вкусно.

Тут со стороны подала голос кухарка, которую я тоже заставила съесть тарелку супа:

— Очень вкусно. Откуда же такая пропись?

Я снова отмахнулась от кухарки:

— Не помню.

Не буду же я рассказывать, что хорошую девочку Сашеньку бабушка готовить учила. Я еще много всякого вкусного, как готовить, знаю.

Больше на кухне было делать нечего. И мы пошли… конечно же, в спальню мужа.

Глава 7. День четвертый. Признание

Глава 7. День четвертый. Признание

Слуг звать не стали: муж помог мне раздеться, и я помогла раздеться ему.

Он уронил меня на кровать и начал забираться сам, но я остановила его:

— Митя, подожди.

Я его совсем не боялась, наоборот, было ощущение сродства и чувство, что знаю его уже сто лет. На краю перевернулась на живот и, выпятив попку, бестрепетно потребовала:

— Хочу так.

Муж присел, склонился, подтащил за бедра к себе ближе, собираясь обласкать языком, но я опять его остановила:

— Нет-нет-нет, хочу тебя внутри. Пожалуйста!

Его Cиятельство легко прошелся пальцами по мокрым складочкам, толкнулся пальцами внутрь. Я увернулась. Он хмыкнул.

Высота кровати была не слишком удобной для его роста: на коленях — высоковато, стоя — слишком низко. Он снова присел и резко вогнал член на всю длину. Я удовлетворенно застонала, но он тут же вышел, и не обращая внимания на мое недовольное попискивание, за подмышки закинул меня глубже на кровать, а потом снова вошел в меня, оседлав мои бедра и сжав коленями талию.

Наклонился к ушку:

— Что, капризуля, так хорошо?

— О, да! Да-а! Хорошо-о! Митенька-а!

Ему было очень тесно между моих сведенных ног. Он с трудом проталкивался, похрипывал от удовольствия. Сводил и разводил мои ягодицы, сжимая и растягивая вход в лоно.

— У меня тут такой вид открывается! — возбужденно пророкотал он.

Я представила себе, как его крупный член растягивает складочки и блестящий от смазки, то выходит, то входит во влагалище.

— О-ооо! — меня пробило от этой воображаемой картины. — Ой-ой… А-ааах. Митя-а-ааа.

Я кончала, и каждое его движение действовало как электрический разряд. Это было слишком… слишком хорошо.

— Митя, замри…

Он вошел полностью и остановился. А я чувствовала, как сокращаются стенки влагалища и обжимают член, как он подрагивает от возбуждения, и меня затопила новая волна оргазма.

Я закричала, и Митя не выдержал, сделав еще несколько движений, тоже начал кончать.

Ну да, как всегда — с ором и матами.

Его Сиятельство упал на меня, придавив своим немалым весом. Но мне было хорошо, я и так была жидкой лужицей, и от того, что меня расплющил муж, особо ничего не поменялось. Мне было, пи**ец, как хорошо.

Его Сиятельство плющил меня всего секунд пять, я даже дыхание потерять не успела. Сгреб меня, целуя куда попало, тискал как плюшевую игрушку.

— Детка, до чего же ты сладкая. У меня от тебя разум уносит.

«Крышу сносит, — перевела я для себя. — Можно подумать, мне не сносит. Я вообще в него влюбилась в рекордно короткие сроки. И ничего, не жалуюсь».

Мы переместились в купель.

— Детка, я так странно себя чувствую. И как девка продажная, что готов за твои богатства отдать всего себя и целиком, и по частям. И как мальчишка, что впервые познал женщину. Я тебе все отдам, проси, что хочешь.