Патриот. Смута. Том 21 (СИ). Страница 9

Он видел как охрана постепенно подступала, окружала их, и судя по лицам людей, они явно опасались не за него, а за этого молоденького паренька. Но Тарарыкова понесло.

— Я видел смерть, убивал. И что? Когда татары к Ельцу, к Туле или к Москве подойдут, ты им тоже про тишину петь будешь, упырь чертов? А? Тишина, бесы ее раздери! Да я сам о ней молюсь каждый день, каждый час! Но нет тишины без крика служилого человека, что за нее с криком «ура» жизнь готов отдать в конной сшибке. Стоя с аркебузой на поле или на стене у пушки. Тишина! — Он тяжело дышал, набрал побольше в легкие воздуха. — Иди и скажи всем! Григорий Неуступыч тишину жаждет больше прочих. Но не им его ей поучать. Он сам им, при желании, о ней расскажет. И с ними о ней помолится. Когда ляхов, татар, шведов и прочую сволочь от границ наших Игорь Васильевич отодвинет, и Царствие… Царствие Господа на земле Русской воссияет.

Мальчишка смотрел на него широко раскрыв глаза, как на безумного. Вряд ли он понял хоть что-то, но вот служилые люди, Гермоген и Филарет так же еще стоявшие у выхода, слышали его яростную речь. И на лицах их всех он видел уважение и понимание.

— Пошел прочь, упырь. — Процедил Тарарыков.

— Пожалеешь — Зло прошипел мальчишка.

— Другому грози, недоросток. Выведите его, собратья. — Холодно ответил Тарарыков, приступ ярости ушел, но он помог Григорию очистить свой разум и прийти в себя, поверить в то, ради чего все это делает и ради чего жертвует он собой. Уперся глазами в глаза этому неприметному посланцу мира, и добавил — Разговор окончен.

Костер, в который следящие за разговором мои люди изредка подкидывали дровишек, горел, вырывал из ночного мрака наши лица. Тени вокруг плясали.

Лагерь, окружавший нас, опустел. Здесь осталась пара сотен охраны только потому, что я все еще думал о предательстве шведов. Вроде бы договорились, но доверяй и проверяй. Мало ли что они выкинут. А здесь отличная приманка. Во-первых, Оксеншерна пока что оставался здесь. Старик сам не горел желанием, точнее не проявлял инициативы, покинуть меня. Вообще он казался мне достаточно странным человеком. Обычно такие люди, достигшие небывалых высот в политике, никак не могли смириться, а этот наоборот. Почему? Мне было чисто по-человечески интересно. Возможно это маска, через которую мне предстояло пробиться и понять что у него на уме. Транспортировать его через реку в ночь тоже становилось проблемой. Поэтому я и не торопился. Ну а во-вторых, я же всеми силами показывал шведам что я здесь, переговоры идут здесь, пир затевается здесь, костры горят, много, хотя люди разошлись по своим лагерям. А по факту человек двести, которые должны были в случае нападения продержаться до подхода помощи.

Да, вряд ли шведы бы решились, но черт знает. И чем думать о том, куда могут напасть и навредить войску лазутчики, проще сделать приманку.

Пленник швед после долгого разговора как-то уже освоился. Боль его все еще мучила, но все же человеком он был опытным и явно бывалым. Кровь не идет, значит заживет, вполне логика Смуты.

Пока лекаря к нам еще не подвели, мы продолжали говорить, и я задал еще один вопрос, завершая всю эту дискуссию.

— Что, еще и отравителями они сильны?

Он замер, напрягся. Упоминание яда, в целом, любого служилого человека приводило в смятение. Даже такого перебежчика. Потому что хитрость, умение биться, уходили на задний план перед фактом отравления. Невозможно не есть, не получится себя окружить людьми, которые будут проверять все и вся. Да, можно снизить риск до минимума, как постарался сделать я, поручив все Ваньке, человеку понимающему, если не будет меня, то не станет и его.

— Чего не знаю… — Он мотнул головой. — Яд, удел дьявола. Я, маршал, служу за деньги. Но служу. А травить…– Но тут лицо его стало задумчивым. — Хотя, думаю ты же имеешь ввиду Скопина? Несчастная душа его, несчастный человек, столь молодой и великий, но отравленный своими же. Думаешь это…

— Ты мне скажи.

— Не знаю. Возможно. Хотя… — Я понимал, что он действительно не знает, но пытается построить диалог так, чтобы заинтриговать, заинтересовать меня сильнее. — Думаю да. И думаю, что люди эти повторят то же самое с Игорем.

— Да?

— Думаю так. Мстиславский, говорят, мертв, но там же не один он.

— Вот как? Значит Мстиславский за всем стоял? — Улыбнулся я, слыша как к костру ведут лекаря. Судя по походке это была девушка, юбка шуршала по земле. Анастасия, какого черта она сама? Увидеть хотела?

— Мстиславский же мертв. — Нахмурился пленник. — Но, знаю. Он был не один. Ведь прием тот, как говорят, у Воротынского был. Не верю я, что хозяин дома не знает, что в его питье и еде прибывает.

Говорил он верно, но уверен каких-то доказательств этих слов у него не имелось. А мне нужны были доказательства. Пока что этот боярин, воевода над стрельцами, попадал под подозрение, но просто так взять и приказать казнить столь высокого человека… Да можно, отчего нет. Но если перебить всех, всю эту боярскую верхушку, кто-то же должен будет занять их место? И насколько быстро они станут такими же? Быстро. Очень быстро.

Как я и подумал, явилась сама Настенька. Я вскинул бровь, уставился на нее, показывая некоторое неудовольствие. Да, я рад был ее видеть, но здесь было небезопасно. Да и путешествие ночью в седле от лагеря сюда и обратно, то еще приключение.

— Здравствуй, государь мой. — Она поклонилась низко, как и положено. — Кого… — Взгляд ее замер на избитом, но уже вроде бы более-менее пришедшем в себя, госте. И тут на лице девушки я увидел настоящий животный ужас. Она сделала шаг назад.

А он, словно не понимая, взглянул на нее, и повернувшись ко мне, сказал:

— Хороша девка.

Глава 5

Подавил желание подняться и разбить его и без того грязную и окровавленную рожу. Все же он мне был нужен. Не то чтобы сильно, но крутить и вытягивать ценные сведения, дело полезное. Только…

Может уже пора перейти от пряника к кнуту.

Я неспешно поднялся и максимально спокойно проговорил

— Хороша, только не твоя. Лекарь наш. — Сам двинулся к ней, видя не проходящий испуг в глазах.

Охрана замерла, не очень понимая что происходит. Анастасия отступила в тень на пару шагов, дрожала, как осенний лист на ветру. На лице читался испуг и паника.

— Что случилось? — Подошел, замер рядом. — Он знаком тебе?

— Это у него… У него меня…

Я припомнил ее историю. Войский отбил, а точнее, зная Фрола Семеновича, выкупил девушку в Тушинском лагере у каких-то злодеев. Не дал свершиться насилию, как говорил мне. Но видимо эта разбитая рожа была именно тем или одним из тех, кто ее «добыл» и в Тушино привез.

— Понятно. Давай бинты и… что там у тебя?

— Государь, он…

— Я понял. — Протянул руку. Она дрожа, передала мне сумку со всякими лекарскими своими вещами.

— Так, собратья, Анастасию в шатер к Оксеншерне, пусть его осмотрит, старый он, как бы не помер. Накормить, напоить, я скоро буду. — Улыбнулся ей. — Я сам здесь быстро закончу и приду.

— Он… Он чудовище, государь. — Она перекрестилась, поклонилась мне.

— Я знаю. — Улыбнулся ей спокойно. — Я как раз охочусь на таких. Иди.

Она кивнула, и охрана увела ее в ночь.

Пускай лучше займется стариком, посмотрит что да как, побудет где-то, но не здесь. А я сам повернулся, воззрился на замершего в непонимании шведа. Себя я больше не сдерживал, и на лице играла весьма неприятная для него волчья ухмылка.

— Я что-то… что-то не так? — Он начал вставать

— Сядь, а то убью. — Процедил я зло.

Из темноты кто-то из моих, как раз тащивший к костру очередное топливо, хмыкнул. Они привыкли к тому, что я умею хорошо и добро говорить, а когда надо навести на допрашиваемых такой жути, что они вываливали все, как на духу. Им этот человек явно очень не нравился. «За деньги, да», это то, что не любили вставшие защищать свое отечество от Смуты люди. Ведь именно сейчас, в противостоянии бедам этого времени и ковались в них азы того, что потом будет называть патриотизмом. Да, средневековое сознание, это служба человеку, а не земле. Но наш русский человек, он всегда к ней, к Родной привязан. И отсюда растет и ширится одно из основных различий менталитета. Мы ценим землю, уважаем ее и любим. И того, кто стоит над нами и правит, царь то или князь, считаем поставленным землей этой править по воле Бога или судьбы выбранным, достойным, помазанным. И сам факт сидения на земле, получение с нее возможностей служить этому человеку, усиливает стремление отстоять ее, оборонить. Ведь без нее нет человека, пропадет.