Патриот. Смута. Том 21 (СИ). Страница 8

Григорий подметил очень важное, воеводы, а не господаря, государя или даже князя. Слишком как-то холодно говорившие отзывались о том, кто спас Москву и собрал их всех. Но то были люди по большей части от Воротынского.

Было выдвинуто предложение показать людям Матвея Веревкина. И на время всего Земского Собора поставить его на лобном месте.

Григорий поднялся, прокашлялся. Попытался слово вставить, но шум поднялся такой, что голоса его слышно не было. Он пожалел что Пантелея здесь не было. А лучше самого Игоря Васильевича. Первый имел очень мощный бас, а второй… Да что там, второй бы все быстро решил и поставил все на свои места. Все эти высокие по месту люди мигом бы построились и склонились.

Но, чего нет, того нет.

— Тихо! — Взревел он что было силы, и это возымело хоть какой-то эффект.

Собравшиеся чуть угомонились и уставились на него, а он подумал, это же только первый день. Только! Первый! И здесь дай бог пятая часть всех выборщиков, а то и десятая. Что же будет, когда соберутся все? Как они сюда поместятся? Может в соборе Успенском проводить общие сборы?

Но сейчас речь была не о том.

Григорий через шум и крики пояснил, что если и выставлять этого воровского царика, то только в кремле, под охраной. Лобное место, дело хорошее. Но там обеспечить охрану этого разбойника вряд ли удастся. Как бы не порезали его. А коли убьют, опять пойдут слухи, что мол чудом спасся. Появится где-то у ляхов, шведов, татар, а нам такое нужно? Вроде нет.

Ворчащие и явно желающие освистать Тарарыкова бояре, как-то задумались. Вроде как мысль — то толковая. Поспорили и сошлись на том, что да, толково, можно сразу за воротами какими-то в кремль его и поставить. Срубить там постамент, цепи приладить, и пускай с утра до ночи стоит. А ночью в клети. Мы же люди христолюбивые, вдруг его ночью кто со злости пырнет. Ночью дело такое, что даже среди стражи может найтись человек, без присмотра оставленного воровского царика жизни лишающий.

Кто-то громко противился, призывал к смерти самозванца. Кто-то перебивал и требовал все же Лобного места. Но к обеду все же по вопросу пришли к согласию, у ворот, на цепях в кремле под охраной оружных людей.

Ударили колокола, и выборщики стали покидать Грановитую палату. Молитва должна была остудить их пыл. Григорий к сожалению на молитву не шел, а очень хотел. Тяготило его все это, но нужно было следить за тем, как накрывают на столы.

Приметил он также, что Филарет подошел к Гермогену и что-то они там обсуждали. Патриарх слушал, лицо его было недовольно. По губам и мимике Тарарыков был уверен, что тот говорит — «Нет? Зачем? Зря». Романов отвечал многосложно, и понять тут не было никакой возможности, это же не односложные ответы. Да и то Неуступыч думал, может и ошибся.

Но под самый конец их разговора, Гермоген все же кивнул и перекрестил Филарета.

И тут к Григорию, следящему за вносом обеда и расстановке его по столам, подошел неприметный с виду человек. Охрана, которая вчетвером постоянно следила за своим начальником, остановила его в самый последний момент.

— Ты, кто? — Удивленно воззрился на него бывший подьячий.

Тот улыбнулся подобострастно, ответил:

— Я поговорить. Григорий Неуступыч, к тебе, с поклоном.

— Говори.

— Так… Наедине, без твоих… Дело — то деликатное.

Взятку дать хочет, это точно. Наконец-то Воротынский решился.

— Говори тут. — Обреченно вздохнул Тарарыков.

— Григорий Неуступыч. — Тот как-то жеманно улыбнулся. — Давай хотя бы от столов отойдем. Ну что, я на головореза какого похож?

Бывший подьячий оценивающе посмотрел на парня. Тот был чуть смазлив, достаточно красив внешне, одет богато, но не вычурно, и вроде бы старался не выделяться. Чуть лучше чем те, кто среди бояр на третьих ролях, как-то так.

— Дело в том, что часто те, кто не похожи на убийц, ими являются. — Хмыкнул Тарарыков. — Ладно, отойдем.

Несколько десятков шагов и они остановились относительно уединенно, и парень начал речь, явно заготовленную заранее.

— Григорий Неуступыч, ты же человек разумный, недаром тебя Игорь Васильевич Москвой и землей всей управлять на время поставил. До Собора. — Это прямо он подчеркнул.

— Наверное. — Пожал плечами Тарарыков. Вся эта лесть была ему не очень-то приятна. За последние месяцы он понял, хотя и раньше довольно хорошо это осознавал, за лестью кроется желание обмануть или ударить в спину. Льстят не просто так, а ради выгоды.

— Точно. — Ухмыльнулся молодой боярчик, как его про себя прозвал собеседник. — Так вот. Игорь Васильевич же нас всех на Земский Собор собрал. А когда собирал, не раз говорил, что земле Русской, московскому царству человек нужен достойный. Так?

— Так. — Процедил Тарарыков, уже понимая к чему клонит этот человек. — Ты чьих будешь?

— А разве это важно? — Улыбнулся он в ответ неприятной, лживой такой, гаденькой улыбкой. Дескать, за мной все, а за тобой никого, червяк. — Я сказать пришел мысль, а ты подумай.

— Ну.

— Земле нашей тишина нужна. Смута многое у нас отняла. И, хвала Игорю Васильевичу, нашими молитвами и его стараниями заканчивается она. Согласен?

— Вроде да. Пока согласен. — Тарарыков сделал упор на это «пока».

— Вот. Игорь Васильевич человек славный, отважный и без меры достойный, кто спорит… — Он многозначительно сделал паузу.

— Видимо здесь будет «но». — Вздохнул Григорий Неуступыч.

— Верно. Верно, друг мой. Недаром тебя он поставил. Мудр ты и сметлив. — Опять эта отвратная подлая ухмылка, от которой Тарарыкову все сильнее захотелось садануть этого паренька по шапке. — Игорь Васильевич славный, но тишины же при нем не будет. А вся Москва, вся Русь только о ней и молится. По храмам о ней взывают. А он. Он ее нам же не принесет. Что думаешь?

Григорий Неуступыч уставился на него грозно, свел брови и постарался отбросить свое обычно упадническое настроение, потому что этот человек его по-настоящему разозлил.

— Хочешь, чтобы я от Игоря Васильевича отвернулся?

— Нет. — Он вскинул руки. — Господь Иисус. Нет. Игорь Васильевич славный воевода. И если Руси матушке угроза какая грозит, он нас всех, как… В общем соберет и ударит по ней. Еще одного короля, хана похитит. Ведь может же. А нам. Григорий Неуступыч, ведь он сам так говорил, нам человек тихий нужен, чтобы к Царству Небесному мы шли спокойно, без крови, боли и смертей. Уж больно много их было на нашем веку. Скольких Смута забрала. А если его выберут, то что? О какой тишине речь? — Он перекрестился. — Что скажешь?

Григорий вздохнул, скрепил сердце, удержал руку, что в кулак сама собой сжалась.

— Скажу я, что судя по твоему лику молодому, Смуты ты не видал. Ни-Чер-Та! — Последнее он произнес зло, даже яростно, и сам был удивлен этим словам. — Где бился? Может ляха какого свалил? Или татарина? Или…

Лицо юнца исказилось в злобной гримасе на миг. Ударил его в самое больное Тарарыков, усомнился. Ведь видно было, что этот птенчик саблю в руках держал может быть только на каких тренировках. Убить он мог только в приступе гнева и ярости. Не остановился, точно убил бы, потому что такие как он не понимают ценность жизни человеческой. Да, они могут людей на убой посылать, да кнутом могут забить. Но сами, сами в бой идти, кишка у таких тонка.

— Чей ты, мальчик? — Григорий специально сказал так, чтобы еще больше разозлить этого гонца доброй воли.

— Видно разговор у нас не пойдет. — Зло ощерился юнец.

— Тишина? — Продолжал Тарарыков. — Ты знаешь, сколько людей пало? Скольких татары увели? И что, ты им тоже про тишину скажешь?

— Глупец… — Начал было юнец, но тут же отпрянул, потому что рука Григория разжалась из кулака и легла на рукоять сабли.

— Это ты глупец, раз веришь в тишину. — Процедил Григорий Неуступыч. — Я больше всех ее желаю! Не поверишь, больше тебя и твоих бояр. Всех! Потому что я! Вот этой саблей! Побольше вашего. И татар сек и разбойников там… — Он мотнул головой. — Там, на Поле. Знаешь что я там видел? О нет, ты не знаешь, зажравшийся ты ублюдок малолетний…