Патриот. Смута. Том 21 (СИ). Страница 7

Но люди простые такого не понимали, не смыслили видимо хитросплетений мудрых. И шумом полнилась Москва. Странным шумом, который требовал тишину от огромной толпы. А толпа — то была великая.

Получалось так, что на первый день поглазеть пришли все, вот прямо все выборщики, а еще люди, что на торг прибыли, да те, что из деревень ближайших тоже сошлись поглазеть на бояр да царей, да и сами москвичи почитай все. И у кого дела были, и у кого не были. Хотя. Какие дела, если Царя! Царя выбирают!

Григорий с ночи не находил себе места, спал плохо. А что делать, если он, как человек ставленный Игорем Васильевичем, за него говорить должен? А как говорить, когда противостоят тебе, сидят, заседают люди, что выше тебя по месту, как небо над землей. Даже нет. Пожалуй даже как небо над бездной морской, самым глубоким дном.

— Ну скажем не самым глубоким. — Проговорил он смотря со ступеней, что вели в грановитую палату, на подступающую толпу. — Эх, как бы чего не вышло.

Не пускать желающих было как-то не с руки. Зачем гневить людей? Раз пришли, пускай смотрят, слушают. Предвидя такое, с патриархом Гермогеном было договорено, что его люди в Успенском соборе службу проведут для желающих, а таких было много. Все храмы кремля сегодня должны были обедню служить. Она как некий перерыв в слушаниях получалась. По регламенту утром народ собирался, потом на обед, на молитву расходился, угощение в этот момент заносили в Грановитую палату, а потом уже по новой и допоздна, до вечерней. На ночь в кремле никого, кроме относившихся к управлению и администрации, а также самых ретивых и жаждущих бояр, не оставляли. Больше в целях безопасности.

Служилым людям из охраны кремля и из тех, что пришли от Смоленска с Франсуа для обеспечения правопорядка, было поручено всяких балагуров и буянов высматривать. Палками сразу не бить, плетьми не сечь, и тем более саблями не рубить. Пытаться миром урезонить. А если начнется какое дело недоброе между присутствующими, разнимать, к порядку призывать. На то вооружены все были бердышами, чтобы древками работать.

На вопрос сотников, а что если за оружием потянутся, Григорий скрепя сердце ответил, тогда и только тогда бить.

Особый отряд быстрого реагирования на ситуацию в полсотни на конях с аркебузами и пистолетами, бывший подьячий поручил человеку доверенному, Афанасию Крюкову. Он должен был действовать в самом экстренном случае, если какая сечь про меж князей да бояр случится. Или бунт какой затеется.

В общем готовились серьезно и строго.

Но сейчас, смотря на проникающую в кремль толпу, Григорий все больше понимал, будет плохо. Ой плохо.

И он не ошибся. Бояре, подходя к лестнице своими сплоченными группами, уже умудрились затеять спор, кому первыми подниматься. Дескать тот, кто первый ступит, тот лучшее место займет. Возмущались, ворчали, кричали. Бывший подьячий уже хотел было спускаться с малым отрядом, что был теперь всегда при нем. Но вроде бы само разошлось. Все согласились, что первым идти должен Романов и его люди, поскольку он человек близкий к патриарху и хоть знатных кровей, бывший боярин, но еще и сан имеет. И пропустить его, дань уважения и поклон Господу богу. Следом за ним двинулись Воротынский и его огромная толпа. А собрал он действительно многих. И это Григория очень настораживало. Даже сейчас на предварительные разговоры, окружение его составляло около трети от всех прочих. И раз пришли с ним, то значит за него встанут и за его решение.

Тарарыков вздохнул, смотрел на поднимающихся, кланялся им, те отвечали ему.

Романов, идущий первым, чуть замер, подал не очень заметный знак, и Григорий, сообразив что тот что-то ему хочет сказать, сделал шаг вперед, поклонился. Филарет ответил кивком и прошептал:

— День будет тяжелым, крепись. — С этими словами он вошел внутрь.

Идущий следом Воротынский окинул Неуступыча недовольным, пренебрежительным взглядом. На поклон отвечать не стал, вскинул голову и вошел.

Ну а дальше потянулись прочие люди, судя по всему, примерно соблюдая местнические традиции. В Грановитой палате начинался шум.

— Вот и началось. — Простонал Григорий. Он решил для себя, что зайдет последним, когда уже все будут внутри. Хоть не первый, но тоже можно сказать, интересная позиция.

Глава 4

Москва. Кремль. Грановитая палата.

За боярами да князьями прошло несколько стрелецких голов и атаманов из казаков. Они тоже должны были сказать свое предварительное слово, и на них как раз у Григория Неуступыча надежда была. Бояре те еще черти, вечно себе на уме, хотя Шереметев Фёдор Иванович, в отличии от многих других, когда шел, склонил перед ним голову в знак уважения. И это радовало.

Бывший подьячий изрядно устал всем кланяться и улыбаться. Это дело тяготило его еще больше, еще сильнее чем все, что было с ним за весенние и летние месяцы.

Последним, на удивление, поднимался Гермоген. Получалось как-то достаточно удивительно, его приемник вошел первым, а старик, которому уважения должно было быть больше, последним.

Григорий низко поклонился, перекрестился, проговорил нервно:

— Отец, благослови, ибо… Ибо… — Признавать что ему страшно, и он так себя не чувствовал даже когда против татар на бой смертный шел, и с Игорем Васильевичем в походе постоянно был. Ни разу в своей жизни ему не было так тяжело на душе.

— Страшно? — Спокойно спросил Гермоген.

Григорий молчал, глаза опустил, не знал что сказать.

— Всем нам страшно, сын божий Григорий. Но Господь над нами, смотрит он с небес на всех нас, и те кто по правде живут, кто к его царству стремится, благодатью наделены. Лжецы, льстецы, блудные дети пусть боятся, а ты человек достойный, Григорий Неуступыч, иди. Благословляю тебя на дело.

Тарарыков малость опешил от того, что сам Гермоген знал его полное имя, и так говорил с ним. Казалось бы, прошли сейчас такие люди, бояре, князья, весь свет московского царства и Руси. И никому не сказал патриарх слов подобных. А ему сказал.

— Устал я. — Проговорил спокойно Гермоген. — Помоги старику. Введи меня в сию обитель.

— Я… Я не смею, отец. — Григорий опешил настолько, что произнес это с трудом, кровь подступила к щекам, и замер он, словно юнец на первом своем смотре перед воеводой.

— Не смеешь старика уважить? — Улыбнулся Гермоген по отечески.

— Я…

Но старик патриарх даже не думал, шагнул вперед, положил свою руку на плечо служилому человеку. На удивление легкая и сухая его длань оказалась крепкой, сжала, сдавила плечо.

— Разогнись и веди, Григорий Неуступыч. И помни, Господь с тобой. Он всегда за правым плечом твоим. И когда говорить будешь, помни это.

Бывший подьячий сглотнул подступивший к горлу ком, отчего тот, конечно, никуда не делся. Повиновался, и повел Гермогена внутрь. Все это видевшие бойцы, стоящие в охранении, перекрестились и двинулись дальше. Такое отношение к Тарарыкову поразило их не меньше самого бывшего подьячего, но в этом каждый из них увидел добрый знак. Раз сам Гермоген так говорит и так делает, значит правда на их стороне. А ведь каждый русский человек знает, что сила она в правде, и кто в сердце ее несет, с тем и победа будет. Может через боль и кровь, через потери и лишения, но обязательно будет. Не может иначе быть.

Они вошли.

Григорий ощущал на себе сотни взглядов, злых, удивленных, буравящих и пробивающих чуть ли не насквозь. Наверное, если бы глазами можно было убить, он уже валялся бы здесь растерзанным трупом. Ему было не по себе. Но с каждым шагом капля тяжести спадала, а взамен ее приходила уверенность.

Гермоген с нами! Он показывает всем за кого он, и это же славное дело. Важное и полезное.

Он довел старика до положенного ему почтенного места, усадил, поклонился низко. Тот перекрестил его и молвил тихо:

— Иди. Благословляю тебя.

— Спасибо, отче.

Тарарыков занял свое место, вздохнул, и тут началось.

Выступали разные бояре, князья, говорили разное. Поначалу предлагали сразу отбросить тех кандидатов, которых казалось бы можно на трон сажать, но не любы они были. Говорили о Деметриусе, что во Пскове сидит, и что раз туда войско Игоря Васильевича, славного нашего воеводы ушло, то не будет там Смуты больше.