Патриот. Смута. Том 21 (СИ). Страница 6
— В принце? — Я показал ему удивление.
— Да. — Он сделал паузу, но довольно быстро задумчиво выдал. — Думаю ты знаешь, что его отец мертв?
— Да, он говорил. И я скорбел о его утрате. — Последнее я сказал с такой миной на лице, чтобы дать понять шведу, мне плевать, настолько плевать, что меня это даже позабавило. Уверен, именно такого он ждал.
— Да. Мертв. — Продолжил пленник. — Ну и эти люди убедили принца, что с ним должен на Псков идти я. Ведь я действительно хорошо знаю вашу страну. Я был с Деметриусом, с Шуйским и снова с Деметриусом. Но потом, когда понял, денег уже не будет, вернулся к риксроду. И там. Там я понял, что мне хорошо заплатят. А теперь хорошо мне платишь ты.
— Ты, видимо, по настоящему мудрый полковник. — Улыбнулся я, польстил ему, после чего он сразу же воспрял духом. — Но я никак не возьму в толк, причем тут смерть короля?
— О. Мой друг. — Наконец-то он назвал меня так, и я уверен, сейчас речь его развяжется. — Эти люди очень влиятельны и, я думаю, возможно, только возможно, и говорить точно я не могу. Ты бы смог с ними договориться.
— О чем же?
Он замолчал, задумался, опустил взгляд, но потом все же продолжил.
— Понимаешь. Ведь не всем в московском царстве понравилось, что король наш, ныне покойный Карл, послал к вам Делагарди. Кого-то это ослабило, кого-то из нежелательных усилило, на кого то король надавил. — Он пожал плечами. — Я не столь сведущ, это высокая политика. Самая высокая. Но я так же понимаю, что у вас так же. И я, можно так сказать…
Далее наша словесная игра продолжалась до прихода лекаря из лагеря.
Долгое переливание из пустого в порожнее, сопровождаемое крупицами действительно полезной информации, было интересно, но не так чтобы сильно. Оно кое-что дополнило уже мне известное. Но, преимущественно я все отчетливее понимал, этот человек только пытается казаться важным. Да, он знает некотоыре дела московских бояр и шведского риксрода, взаимодействия между ними, некие аспекты переписки, но многое лишь его домыслы, в которые он конечно верит, но фактов и правды он знает не так уж много.
Раскручивая его я выяснил, добавил к своим познаниям и сложил примерно следующую картину относительно Швеции:
Риксрод, как и боярская дума, не был един. Там было несколько партий. Из того, что я услышал, идеи Оксеншерны и принца казались мне наиболее здравыми и понятными. — Сильная Швеция, противостоящая католическому югу Европы в священной войне не на жизнь, а на смерть. Были силы желающие вернуть Сигизмунда Вазу и сделать что-то вроде унии, огромного государства с возможностью свободной торговли, которое надавит на гниющую изнутри Ганзу, и так получится некая независимая мощь, противостоящая Латинянам. Какого черта они считали, что католик до мозга костей Сигизмунд изменит своей вере, я так и не понял. Были совершенные сторонники Римского Папы. Они особо не афишировали этого, но судя по всему орден иезуитов пустил корни и в Швеции. А почему бы, собственно, и нет, если они есть в Москве! Такой далекой от всех этих споров.
И вот эти все замечательные противники принца и большинства, которых олицетворяла семья Оксеншерна, уж очень хотели заиметь союз со слабеющей Московией. Именно слабеющей, без Игоря Васильевича или с ним.
Идея их была в том, чтобы он, то есть я, воевал с врагами этого союза там, где это нужно. Ведь можно отправить этакий «экспедиционный корпус» туда, куда прикажет царь и король. Такая же участь ждала Делагарди. Собственно, его и убрали из страны, отправив к нам. А кто же должен был стать царями и королями?
Тут я слушал идею очень слабого шведского короля, малолетнего брата Густава Адольфа, сына Сигизмунда в Речи Посполитой и какого-то аморфного персонажа на Московском троне. А бояре, риксрод и часть аристократии Речи Посполитой, вроде как сговорились бы и сформировали такое великое, униатское территориальное образование без единой власти, но где можно строить что-то наподобие очень простого капитализма. Торговля, открытые границы, свободное вероисповедание. Грубо говоря, какой аристократ сидит на земле, такую веру он и насаждает.
Идея, с виду весьма интересная, если задуматься, ужасающе отвратительная. Почему? Это я не слышал из уст Лоренца, а осознавал сам, потому что видел развал Советского Союза. Когда рушатся национальные государства, когда их место занимают вот такие вот аристократические, олигархические кланы, то на словах все очень и очень хорошо. Как там свобода! Но, по факту такое образование не может защищаться, это уже не феодальная, а аристократическая раздробленность. Это раз. Всех таких пожирают, захватывают соседи, поэтому я как-то сразу решил для себя, что Ватикану и Габсбургам, видящим в Швеции сильного противника, такое вполне могло нравиться. И этих людей могли поддерживать именно они. А второе, такой подход очень сильно разрывает аристократов и живущих на земле людей. Если все измеряется рынком, то какие-то социальные проекты, которые тащит на себе царская власть, хотя бы дороги, мосты, теряет весь смысл. Каждый аристократ превращается в маленького магната, заинтересованного только в прибыли. А как будут жить убыточные регионы? Как будет происходить развитие? По законам рынка? А как будет осуществляться защита этой территории?
Даже в мое время все мысли о такой раздробленности и самоуправлении звучат утопично, а сейчас, при очень сложных длинных коммуникациях и никакущей инфраструктуре, так это вообще форменное безумие.
Но этому человеку в целом на всю эту идею было плевать. Конкретно он просто говорил мне кое что, из чего я сам складывал логику стоящих за ним людей. Даже не столько за ним, потому что он с легкостью сдал их ради денег.
Мы говорили, хотя нас уже окружила ночь. И тут из темноты донеслось конское ржание, видимо лекаря привезли.
— Наконец-то, друг мой. — Улыбнулся Лоренц Биугге.
Москва. Кремль. Грановитая палата.
Первый день Земского Собора по факту не являлся именно днем Собора.
Первый день начался с приезда под ворота кремля самых родовитых участников — бояр, князей, представителей от крупных городов. Им должны были в первый день озвучить своих претендентов на царский престол. Смысла собираться всем не было никакого, потому что простые выборщики из какой-то волости вряд ли могли, да и вряд ли пожелали бы представить какого-то своего уникального кандидата. Количество Деметриусов, после поимки недалеко от Тулы Матвея Веревкина, резко сократилась. Обычных писем из Москвы что он схвачен сидит под замком, многим было достаточно. А потом вести о победах над Речью Посполитой, о пленении их короля и о том, что Смоленск теперь без осады стоит, охладило самых ретивых.
Казалось бы, что делать здесь простым людям, сидите, своими делами занимайтесь. Но! Не в нравах русского народа такое. Как не посмотреть на сбор самых высоких людей в кремле.
А смотреть было на что. Такого числа бояр давно не видела Москва.
Многие недобро поминали прошлое, столь массовое собрание,свадьбу Деметриуса и Мнишек. Закончилось тогда все очень не хорошо. Шляхта, приглашенная или просто явившаяся на потеху, тут московские жители расходились во мнениях, разошлась. Так распоясалась, что себя тут возомнила хозяевами, за что и получила. А под шумок всей этой заварухи Шуйский к власти и пришел.
Ох, что тогда было.
Молился простой московский люд, чтобы сейчас не так было. Слышалось отовсюду одно и то же — «Тишина нужна, ой тишина». И слоган этот, казалось бы, из самого сердца от души людской шел. Но умные то говорили, что началось все в кабаках, заведениях московских. Там гуляки, да люди пришлые некоторые, про тишину эту говорить начали. Так что кто же против тишины будет? Но даже когда Игорь Васильевич шел на Москву, не молились о тишине, а тут словно культ какой-то возник.
Даже в храмах некоторых на заутрене, дневной, да и вечерней службе, священники говорили, вплетали в свои речи сказ о тишине.
И вроде бы ничего плохого в том не было. Но как-то странно казалось все это. Ведь не бывает так, что пожар раз, и затух мигом. Обычно, если горит, а в Смту пылало так, что все окраины переполошились аж, то если само затухает, тлеет еще долго, то там угли полыхнут, то здесь. Либо водой полить. А если ею колодезной, али ключевой плеснуть, какая тишина — то? Так зашипит и напоследок плюнет, обожжет не приведи Господь.