Патриот. Смута. Том 21 (СИ). Страница 18

Глава 9

Москва. Кремль. Грановитая палата.

Все же позабыли о том, что Игорь Васильевич являлся одним из кандидатов. Был он здесь не был, а какая разница? Его войско так назвало, и это значило довольно многое. И бумага была, верно.

Собравшиеся князья, бояре и прочие высокие люди начали галдеть из центра, ведь именно здесь собрались сторонники Воротынского. Тот поднялся, что-то хотел сказать, но глазами встретился со взглядом Гермогена и замер.

— Многие. Ой многие. Люди, что здесь собрались, помнят и знают про бумагу эту. — Проговорил старик патриарх. — Разве от слова своего отходило дело христолюбивое?

— Нет! — Выкрикнул Заруцкий с улыбкой на лице. Он — то тоже был свидетелем создания этого письма. И он, и Воротынский, и еще несколько человек, что прибыли из-под Смоленска уже после того, как город перешел обратно под контроль Москвы. И все они знали, там под городом, еще не так давно осажденном войском короля Сигизмунда, войском шляхты, писалось письмо. И все полковники, воеводы, и даже сотники подписались под ним. Кто грамотен был, фамилию ставил, а кто нет, просил какого дьяка и напротив потом крест ставил, что мол подтверждаю.

— Иван Михайлович, твоя подпись же тоже есть. Так? — Спросил продолжая развивать тему Гермоген.

Шум поднимался в Грановитой палате. Тарарыков, уже чувствующий себя невероятно утомленным, изможденным и вымотанным до предела возможностей этими нервными качелями и стремлением сделать то, к чему он никаких способностей не имел, воспрял было духом. То Романов, то Воротынский со своими кандидатами, а тут Гермоген стал за Русь, стал за самого Игоря Васильевича, и это придавало сил бывшему подьячему с Поля.

Он заозирался, начал высматривать что и как происходит. Подметил что за спиной Воротынского люди перешептываются, недобро, ох недобро они смотрели на патриарха. Но разве может человек христолюбивый, православный, чего нехорошего патриарху желать? Мы же не ляхи латиняне, не шведы.

Но Григорий смотрел и думал, как мог оглядывал охрану и прикидывал, что надо бы предупредить старика о грозящих ему бедах. Кто-то убил Шуйского. Тех охранников он допросил с пристрастием, грозился пытать, хотя до этого не дошло, смысла не было, но раз монаха, бывшего царя убили, значит опасность грозит всем. А еще же была смерть хана Касимовского и нападение на его сына, теперь скрывающегося в кремле до поры до времени.

Что-то недоброе творилось. Кто-то… И теперь Григорий опасался, что это мог быть не Воротынский, а втершийся в доверие Романов. Кто-то очень сильно не хотел стабильности в Москве и нормального Земского Собора. Нормального, выбирающего того, кого обещано было, Игоря Васильевича.

Пока эти мысли бились в голове бывшего подьячего, Гермоген обмолвился еще несколькими тяжелыми фразами, обвинил людей за отступление от слов своих, и сказал, смотря Воротынскому прямо в глаза:

— Иван Михайлович, раз никто не назовет, то я скажу. Предлагаю Игоря Васильевича царем! Как человека, как ты верно заметил, сделавшего для нас всех столько, что не сосчитать. Верно?

Зал гудел, а князь двинулся вперед, видимо решил ответ держать. Гермоген ждал его, распрямился, смотрел грозно. А Тарарыков тем временем готовился к самому худшему.

— Отче. — Поднялся, перекрестился крепкий боярин. — Отче, укоряешь ты нас всех во лжи. Но. Дай слово сказать.

— Говори, отчего же. Мы здесь собрались все как раз говорить. Выдвинуть. А дальше уже весь Собор, вся Земля выбирать из кандидатов будет.

— Слово мое таково. Да. — Он повернулся к массе людей. — Да, писало войско письмо. Но, войско это не вся Русь, не все царство Московское, то верно. А еще. Писали мы, когда в благоговении смотрели за делами Игоря Васильевича. А вернулся я в Москву, посмотрел с иной стороны и вижу, нет. — Он резко отмахнулся рукой. — Игорь Васильевич человек славный и достойный. Хотя. Хотя мы не знаем, кто он.

— Что? — Тарарыков не удержался и выпалил это вслух.

Воротынский неспешно повернулся, встал вполоборота.

— Я долго пытался понять. Собратья! Собравшиеся! Все! Кто слышит! Дело в том, что Игорь Васильевич… Я, мы не знаем кто это.

Народ загудел, стал переглядываться.

— Объяснись! — Романов тоже поднялся со своего места. — Мы все его видели! Все знаем! Зачем неправду говоришь!

— Я истину глаголю! Послушайте! Тихо! Все скажу!

Миг, второй и люди, переглядывающиеся и совершенно удивленные, замолкали.

— Скажу так. Я верой и правдой служил Игорю Васильевичу, это так. Под Серпуховом, когда понял, смертоубийство будет и крови прольется много не знамо за что, за Шуйского что уже тогда болен был и мы все видели это. Я поддержал, и стрельцы мои поддержали, перешли на сторону его. И потом, мы сражались отважно и не запятнали чести своей. Достойно бились, как воины христолюбивые за Русь нашу.

Все молчали, слушали, один только Гермоген недовольно смотрел на выступающего. С возвышения он так и не сошел, занимал место подле князя, в паре метров.

— Так вот! За краткое время он сотворил невероятно много дел. И в разговорах всегда чтил и веру нашу и людей наших и достойно вел себя и делами прославил. Это истина, но, но все сложнее, собратья.

— Говори! — Взревел Романов.

— Многие в Москве знали Игоря Васильевича. Многие видели его при князе Мстиславском. И человек он был. — Воротынский вздохнул. — Я говорил с некоторыми и привести их могу. Как свидетелей. Человек, тот Игорь Васильевич, был весьма слабый. И здоровьем и характером и христолюбивостью своей. Пропащий, как говорят многие, человек.

Некоторые закивали и Тарарыков видел это. Он припоминал, что во время похода некоторые допрашиваемые Игорем люди были невероятно удивлены. Они ждали от него совсем иных действий и поведения. Но знакомый ему Игорь был человеком невероятным — сущим… Если так задуматься, сущим дьяволом, если так подумать, саблей рубился за десятерых, соображал да, тоже не как один, уж точно. Смотрел иногда, когда глаза в глаза приходилось с ним, будто старик какой-то. Да, дела он делал всегда так, что не придерешься, и слова недоброго не скажешь, но не ждешь от юного боярина такого. По девкам не ходил, хмеля не пил, только и думал о том, как людей спасти больше и до Москвы добраться, Собор Земский собрать.

Кого спроси, не похож он был на юного боярина, никак не похож. Да и Корела, казак тот чудной, что до сих пор у Войского на лечении был, мог все это подтвердить.

А Воротынский тем временем продолжал.

— Так как, если этот Игорь Васильевич ушел на юг с письмами, мог он за несколько недель измениться?

— Как? — Спросил Романов удивленно. К такому повороту событий он был совершенно не готов.

— Варианта два. Либо это иной человек… — Воротынский сделал паузу

— Либо? Не тяни!

— Либо колдовство. — Проговорил холодно замерший на возвышении князь, повернулся к патриарху. — Разве церковь православная не должна нас хранить от чар и наветов всяких, от колдунов и еретиков? Разве нет, патриарх?

Лицо Гермогена было напряженным и даже злым. Тарарыков увидел как старик вдохнул, выдохнул раз, второй, третий.

— От колдовства и чар спасает молитва, Иван Михайлович. — Ответил он холодно. — Думаешь околдовал нас всех этот человек? Отчего же?

— Потому что вся Москва знала одного Игоря, а с Поля явился другой. А про Поле. Я узнавал. Ходят слухи странные про то место, что Воронежем зовут.

— Слухи? — Вскинул бровь патриарх. — Ты слухам веришь или фактам? Боярин!

— Когда нет разумения в том, что творится, порой и слухи послушать можно.

— Говори! — Закричал кто-то из собравшихся. — Говори, что за слухи, князь. Говори, не томи!

— Скажу, что знаю! — Иван Михайлович повысил голос. — Первое. Тот Игорь, что уезжал от Мстиславского и что вернулся, они очень похожи, но то разные люди. Это многие могут подтвердить. Не может за два, три месяца человек из одного стать таким… — Он пожал плечами специально не закончив фразу. — Второе. Мстиславского новый Игорь убил. Сам. Людей его посек нещадно. Расправу учинил в поместье и учителя своего, что сабле его обучал, зарубил. Своими руками зарубил. Всех близких там людей уже в живых нет.