Патриот. Смута. Том 21 (СИ). Страница 17

— Я предлагаю сына моего, Михаила. Он из рода старого, близкого к роду Ивана! Он молод, христолюбив, богобоязнен и тих! Михаила на царство!

Люди переглядывались, тихо было, видимо никто не понимал что происходит. Воротынские ошалело молчали, смотрели на Романова, за спину ему глядели, ждали приказа, но Иван Михайлович был так зол, что не мог ничего сказать. Этот пассаж его настолько шокировал, что он замер на несколько мгновений, как и Григорий чуть ранее. И это дало Романову отличную фору.

— Собратья, тишина будет при сыне моем!

— А ты что? Вдвоем править будете? Не бывать! — Наконец выкрикнул кто-то из зала, но вопль этот не успел потонуть в поддерживающем его гвалте.

— Уйду! Господом клянусь и жизнью! — Выкрикнул Филарет, и тут же продолжил. — Если будет сын мой царем, то я в Соловки уйду. А лучше… Лучше в Томск, что далеко на востоке построен. В Сибирь! Крест возьму! И веру нашу! Веру православную во имя царя нашего нового понесу. Игоря в воеводы великие хотите! А я! Я в самый дальний храм во служение. В самый дальний монастырь! Ради тишины! Ради христолюбия!

Миг, второй, третий. Напряжение нарастало, но долго так быть не могло.

Прорвалось.

Что тут началось, поднялся такой шум, гам, крики, что казалось ходуном заходили стены Грановитой палаты. Люди поднимались со скамеек, орали «вон!» «не бывать», а другие, наоборот начали вопить, «толково», «наше», «христолюбивого на трон», «Романова»!

Воротынский пришел в себя, толкнул Филарета, сдвинул, схватил его за руку. Благо обошлось пока без оружия. Зашипел, смотря ему прямо в лицо:

— Ты что удумал?..

— Псом меня хочешь назвать, змей? — Усмехнулся тот злобно, но в то же время радостно. — Думаешь один на царство своего мальчика хочешь ставить? Нет. Хрен тебе.

— Не бывать этому. — Яростно брызжа слюной, исторгал массивный боярин, давя своими габаритами Филарета, который тоже был не мал, но все же уступал.

Руки обоих легли на рукояти кинжалов. Еще миг, и начнется резня, и ее уже не остановить. Капля крови прольется, и что тут будет? Ручьи, реки потекут.

— А ну! А ну! — Заорал Григорий приходя в себя. — Вы чего удумали?

Все же переживания-переживаниями, а работа работой. Порезать друг друга на Земском Соборе, да еще боярин боярина, нет, ни при нем, ни в его смену. Он замахал руками, стал подзывать охрану, те закричали громко, призывая к порядку. Четверо появились на возвышении, но несколько робели, все же разоружать и бить им пришлось бы ни кого-то, а бояр, князей, людей чуть ли не самых первых в царстве Московском. А это очень и очень чревато для дальнейшей жизни. Обидишь, тебе потом же припомнят так, что мама не горюй.

— Не смейте. Без железа! Одумайтесь! Стоп. — Тарарыков двинулся к ним сам, но выглядел на их фоне ощутимо меньше и слабее. А в зале уже хватались за ножи и вилки. Вот-вот, и друг в друга полетят кушанья, кубки, кто-то самый злой подхватит лавку, и начнется русское веселье, кабацкая драка. Только вот беда или потеха, биться будут не казаки и не голытьба, а самый цвет царства.

Безумие нарастало.

— Опомнитесь! — Гулкий грозный голос пробился сквозь шум. — Смиритесь православные! — Подействовало плохо. — Отче наш! Иже есть ты на небе! И есть на земле! — Все громче и громче кричал патриарх. — Хлеб наш, даешь нам! Днем! И оставляешь долги наши!

Аристократия, готовая уже кинуться и начать резать другу друга, вдруг как-то поутихла, заозиралась. Все уставились на Гермогена. А тот выдохнув и понизив голос, стоял и чуть дрожал. Это далось ему нелегко, стоило огромных сил, коих в его уже древнем теле было и без того не много.

Он дочитал молитву уже тише, стукнул посохом, на который опирался.

— Смута! Господь всемогущий! Бесов вселила она в вас всех! Вы же друг на друга! Еще немного, и кровью бы залили пол! Православные! Посмотрите друг на друга. Это же ближние ваши. Родичи ваши. Собратья ваши. Вы с ними врага били. Под Смоленском. А много кто из предков ваших под Молодями стоял. Да и раньше, когда враг приходил. Вставал. Опомнитесь. — Он перевел дух, добавил. — Сговориться надо! Выдвинуть кандидатов! А дальше! Дальше решать. Не только вам. Всем Собором.

Романов отстранился от Воротынского, низко поклонился патриарху.

— Прости отче, грешен. Бесы попутали. Но, кандидата своего я назвал. И слово я свое сказал. Выберете, при всех говорю. — Он разогнулся и перекрестился. — Вот вам крест. Клянусь. Уйду. В Томск. А патриарха нового отец Гермоген назначит. — Он вновь поклонился старику. — Долгих лет тебе, отец.

Разогнулся, спустился и двинулся на свое место.

Воротынский зло что-то проворчал себе под нос, набрал в грудь побольше воздуха.

— Говорю, собратья. Иван Симеонович, сын Симеона Бекбулатовича. Его предлагаю на царство.

Дальше начали выкрикивать еще имена. Кто-то Буйносова-Ростовского предлагал, как родича царицы. Кто-то говорил о самом Воротынском. Кто-то из казаков назвал Трубецкого. И как-то все более-менее спокойно было. Назывались имена, фамилии знатнейших людей царства Московского. Тарарыков смотрел на них всех, слушал и не верил,никто, совершенно никто не говорил про Игоря Васильевича. Ни одна живая душа.

Он увидел как Заруцкий, который тоже здесь был, но вел себя тише воды, ниже травы, говорил о чем-то с еще несколькими казацкими атаманами. Они кивали, улыбались, потом он двинулся к Гермогену. Поклонился в пол, сказал что-то.

Тот перекрестил его, улыбнулся.

Выкрикивать перестали, список получился приличный, человек пятнадцать, и с этим предстоит ближайшие недели работать всем выборщикам. Сказать что-то за и против, предъявить какие-то аргументы. Если есть сомнения в христолюбивости, то привести свидетелей недостойного поведения и прочие какие-то вещи непотребные. Или наоборот, добродетельные.

И Тарарыков понимал, что встать на стороне Игоря Васильевича, в целом особо — то и некому. Казаки за Трубецкого говорят и будут за это стоять. Романов заявил своего кандидата. Воротынский, так он изначально жаждал крамолы накопать и вывалить это все на Земском Соборе.

А что делать?

Время шло и когда уже, казалось, все понятно, решено и люд собравшийся вконец утомился, двинулся на возвышение сам патриарх. Поднялся, ловя взгляды собравшихся, осмотрел их.

— Сказать хочу, бояре да прочие люди родовитые. Дозволите?

Это был очень странный заход, потому что все понимали, если патриарх хочет сказать свое слово, то точно его скажет. Зачем было спрашивать. Поэтому все молчали, недоумевая, переглядываясь. Да и усталость уже накопилась, все же день — то выдался шумный и яркий. До драки чуть не дошло, до резни между боярами. Диво.

— Чего молчите, православные? — Вновь обратился к ним Гермоген. — Ну раз робеете, то скажу сам.

— Говорили мы сегодня о мужах великих. Все они кандидаты достойные. Насколько. То судить будем на Земском Соборе. Но имена, что говорили. Все их знают.

Утомленные собравшиеся молчали, слушали, хмурились. Уже хотелось им по домам расходиться, а не сидеть здесь. Обсудить в кулуарах события первого дня, подготовить дальнейшие действия на завтра. Ведь завтра еще обсуждения будут среди бояр и высших людей московских. Может кого-то отсеют, может уберут. Может кто-то банально не жив. Ведь не все в Москве, а некоторые названные черт знает где. Смута, как никак.

Патриарх тем временем набрал в грудь воздух, вдохнул раз, второй.

— Вышел я напомнить вам, православные, о слове сказанном. Ведь слово дано было, сказано, обещано. Слово то на бумаге записано. — Он достал свернутое письмо. — Многие люди под ним подписались. И не только мы, но и шляхта некоторая.

Григорий Неуступыч, мысли которого последние пару часов сводились к тому, чтобы найти какое-то место, сесть поесть и завалиться спать до завтра, собрался, подтянулся, вслушиваться начал.

— Так вот! Православные! В письме том… — Он развернул бумагу. — В письме писано, что войско все наше христолюбивое, стоя под Смоленском, желает видеть на троне царем Игоря Васильевича.