Патриот. Смута. Том 21 (СИ). Страница 16

Конечно всем тишина нужна, но она невозможна. Нельзя просто всем забиться в храм и молиться. Кто землю защищать будет? По опыту, очень ужасному и кровавому, но реальному, татарам глубоко плевать на тех, кто молит о прощении. Да, порой в шутку они могут и мимо проехать, и не тронуть. Порой взбредет им в голову странное. Напугали, посмеялись и бросили, поиздевавшись. А может что-то свое увидели и решили лучше не лезть.

Но таких вариантов единицы.

А обычно либо ты в Поле, либо тебя. Тишина тут не помощник, защитник должен быть.

И Воротынский, пес проклятый, все это специально подстроил, специально людей подговорил и спланировал это выступление. Гениально, черт тебя забери. Тарарыков красный как рак, смотрел на улыбающегося боярина. Рука его поднялась.

— Вот! Собратья! — Повторил он громко, когда волна шума поутихла. — Григорий Неуступыч, человек Игоря Васильевича, тоже понимает. Да и, думаю я, сам наш воевода великий это поймет. Он же от царства отказывался сколько раз. Значит на роду написано ему иное.

— А что родство? — Закричал кто-то из собравшихся. Вроде бы за Романовым стоящих.

— Родство. — Спокойно ответил Воротынский. — Родство с кем? С Иваном, Великим нашим царем, Грозным, хозяином земли русской? Так в родстве — то людей много. Он же не сын, не внук его. Родственник, тут отрицать нельзя. Собратья! — Он повысил голос. — Мы здесь на Земский Собор собрались все. Если бы царь у нас был, разве спрос с нас был? Нет! А коли собрались, то говорить должны, верно?

Вновь загудели люди, переговаривались, обсуждали. Кто-то кричал верно, но судя по лицам, многим из присутствующих сказанное про Игоря Васильевича не очень-то нравилось. Кто-то откровенно качал головой, мол дерьмо какое-то говорит этот боярин. Кто-то хмурился, а кто-то волновался. Все же память о пожаре, о входе лихом войск в город была свежа в умах людских.

— Так кого тогда? А? — Выкрикнул кто-то.

Ему вторили еще голоса. Вопросов все больше и больше было.

— Может Шуйского вернуть? — Раздалось опять из толпы людей Воротынского, спектакль продолжался.

— Нет! — Ответил кто-то. — Повесить его! В монастыре ему место. Да помер он. Помер уже. Убили. Слышал, что убили! — Собравшиеся, вроде бы люди высокие и достойные, вели себя словно толпа, как круг казацкий ей богу.

А Григорий полностью выпал из всей этой дискуссии и не находил себе места. Мир перед глазами мельтешил, сердце билось как сумасшедшее, и сил что-то предпринять не было совершенно. Он не был славным воином, но даже в бою не испытывал перед лицом врага такого. Там он понимал, или я или меня, надо биться, пока сила есть, пока живой,убивать, защищать себя и сотоварищей. А сейчас. Как их всех побороть, как слово вставить, ведь уже провалил все, что только можно.

Он встретился взглядом с патриархом. Тот был мрачен, мотнул головой, вздохнул и это еще больше навалило груза на плечи Тарарыкова. Что Романов? Тот сидел спокойно, тоже смурной, но словно ожидал такого. Ведь он старый опытный интриган, скорее всего готов был к такому. Какого черта не предупредил, ведь он, Тарарыков, не купился бы тогда и не повел себя как идиот, не подставил бы саму память Игоря Васильевича, слова его.

Проклятая тишина.

Воротынский тем временем поднял руку и зычно закричал:

— Тихо! Тихо собратья! — Его тут же поддержало несколько крикунов во всех углах зала. Григорий был уверен, что тот молодой черт, что говорил с ним в перерыве, как раз среди них. Все они не представители толпы, люди уважаемые, кто-то из стрельцов, сотников московских, кто-то сын князя. Это не простые выборщики, а элита, и она вся, казалось бы, за Воротынского.

Собравшиеся смирялись, успокаивались, вертели головами.

— Тихо! Княже говорит! Тихо! Воевода слово молвит! Тихо! — Гудело под сводами Грановитой палаты.

И Иван Михайлович надулся от важности, набрал побольше воздуха в легкие, и выдал:

— Кого? Богобоязненного! Христолюбивого! Молодого! Род которого от Смуты, от царей всех этих сменяющихся, Бориски, Димитрия, Василия… — Первое он произнес прямо очень пренебрежительно, остальных уже ощутимо любезнее. — Такого, что обделен был! Что родичей своих потерял, скрывался…

В этот момент поднялся Романов, и в душе Григория появилась надежда, дрогнула она так, что аж мурашки по спине пошли. Кто как не этот человек поможет, слово скажет, но…

— Верно! Собратья! — Выкрикнул Романов. Двинулся вперед.

Ноги Тарарыкова начали подкашиваться. Как же так! Дьявол! Он что, тоже на его стороне. Но как же? Столько речей, столько теплых слов. Помощи столько. Ведь только на него мог положиться бывший подьячий. На него и на патриарха, людей к церкви самых близких и должных встать за Игоря Васильевича. Неужто не понимают они. Все они, что Смуте это конца не положит, что бояре… Да вообще все… опять новый виток начнется, и будет Игорь Васильевич бегать как воевода и усмирять то один город, то другой. Так бегать, что когда-нибудь пуля или стрела или хворь какая, а может сабля вражеская, яд или кинжал в спину, настигнут его.

Яд.

Тарарыков смотрел и судорожно думал. А что если уже мертв Игорь Васильевич? Что если войско замерло у Пскова, на псковской земле, куда пошло, и хлеб туда не идет, потому что жесткой рукой приказать никто не может. Что если опять все на волоске зависло.

Смотрел он на идущего медленно вперед Романова. Сидел он близко и подниматься на возвышенность было всего ничего, считанные мгновения. Но, казалось в голове Тарарыкова, все это заняло долгие-долгие вязкие бессчетные минуты. Время для него словно встало. А рука легла сама собой на рукоять сабли. Это не дало никакого успокоения, но…

— А может прирезать их всех? Дать приказ? — Пронеслось в голове, и он молил бога уже через считанные доли мгновения, чтобы не выпалить, не заорать приказ вслух. Нет. Нельзя было так, никак нельзя. Земский Собор не должен был стать кровавой баней. Он не убийца, не заговорщик, и Воротынский же верно все говорил. Игорь Васильевич никогда не хотел быть царем, может быть в этом и все предназначение, может в этом и есть великое смирение и путь его великий, путь защитника Московского царства, не садящегося на престол, а голову кладущего ради него в тысячах и тысячах битв? Может в этом и есть великая жертва человека, словно инока, отказывающегося от всего, кроме служения? Только монахи уходят от мира, в клети, в дальние холмы меловые, на Дон, в леса, в самую глушь. А такие как Игорь Васильевич, непонятые и не признанные, ведут за собой тех, кого объединили в едином порыве, защищая отчизну от супостата там где нужно. И не важно приказали или нет.

Романов шагал, поднимался по ступенькам.

А у Григория заболело, закололо сердце. Он глянул на Гермогена, замершего недалеко от входа в палату. И тот кивнул ему слегка. Перекрестился так, чтобы все это могли видеть.

Неужели он знал? Они все… Все заговорщики. Они решили, что так будет лучше.

— Может быть я дурак? Может я не смыслю ничего. — Тарарыков хотел пасть на колени, но стоял. Нет, не должен он был склониться пред ними, никак не должен был. Он здесь являет лик Игоря Васильевича. Да, плохо, но как может, так и являет. Ему он доверился, и пусть не так хорош Григорий Неуступыч, но сделает все, что должно.

Пока он собирался с мыслями, с силами, смирял душу, и готовое выскочить наружу сердце Романов остановился подле замершего в удивлении Воротынского. Видимо это не входило в его планы.

— Собратья! — Выдал громко Филарет. — Во всем согласен я с братом своим, с князем и боярином. Благодарю его за слова такие теплые. И знаю, думаю что знаю, кто пострадал больше всех!

— Что ты… — Начал было Иван Михайлович, но не успел.

— Сын мой! Михаил! Он видел, как кровь лилась по улицам Москвы! Борис разлучил нас. Отнял у него отца, меня. Отнял мать. Отправил в глушь.

— Так ты…

— Он молод, он христолюбив, и сердце свое молитвой он скрепил! Смирял, и в Смуте не участвовал! Собратья! — Он перекрывал фигуру Воротынского, и если бы Тарарыков не был шокирован сейчас до глубины души, то заметил бы, что Иван Михайлович готов был выхватить оружие и пырнуть Филарета. И лицо его было настолько полно гнева, что передать словами эту гримасу попросту невозможно.