Патриот. Смута. Том 21 (СИ). Страница 15

— Собратья! — Громко произнес Григорий. — Отец Владислава в плену нашем, как мы со шляхтой — то сговоримся? И как выбирать его будем, коли такая оказия? Это не серьезно. — Собравшиеся подтвердили его слова добрым гулом и это несколько успокоило его. — А что до шведа. Так… Я человек не высокого звания, но в бумагах много работаю. Он же юн совсем. Ему десяти лет нет. Мы же потом еще долго выбирать будем, кто за ним у трона стоять будет. Давайте! По существу!

Глаза Тарарыкова встретились с Романовым. Тот сидел, ерзал, поглядывал по сторонам, нервничал все сильнее. Не нравилось ему явно происходящее. Да и правда, казалось бы, на кой черт говорить об этих двоих детях иноземных, если у нас свои есть. О чем сразу и решил заявить Григорий Неуступыч.

— Я человек простой, по месту от вас всех очень далек. — Поклонился всем собравшимся в пол, показывая глубочайшее уважение. Так ему казалось верно, продолжил перекрестившись и проговорив под нос. — Господь, дай мне сил. — Начал громко. — Поставлен здесь тем, кто Москву от пожара спас, кто войско собрал великое, кто заговор Мстиславского раскрыл, Жолкевского одолел, Жигмонта пленил, Смоленск обезопасил от шляхты, и сейчас на севере очередного воровского царя в псковских землях ловит. Предлагаю! Игоря Васильевича!

Повисла тишина. Но через миг часть зала загудела одобрительно, но тут поднялся Воротынский, начал кланяться людям, не низко как Григорий, а с ощутимо меньшим уважением. Сидящие рядом с ним заголосили тут же:

— Тихо! Тихо! Боярину слово дайте! Говорить княже будет! Мудростью поделится! Тихо!

Григорий, как вынужденный распорядитель всего этого заседания, только голову склонил, как бы приглашая на свое место, отступил в сторону. Его задача была следить за порядком. Иван Михайлович степенно прошел мимо столов, полнящихся едой. Люди смотрели на него и постепенно замолкали.

Взобрался на возвышение, замер, откашлялся. Кланяться не стал, а заговорил зычным голосом. Все же не зря его воеводой над лучшими московскими стрельцами ставили. Повелевать он умел и голосом управлял очень хорошо.

— Собратья. Всея Русь здесь сегодня. Слышу я имя Игоря Васильевича и голову склоняю. Человек этот много сделал для нас, для Москвы, для Руси, да и для меня. Уважение к нему безмерное. — Он замолчал, посмотрел кругом по залу. Вроде бы никто перечить ему не думал и не собирался. — Все верно Григорий Неуступыч сказал, все правильно. И на сколько знаю я, есть свидетельства того, что рода он знатного.

Тут народ заворчал. Часть, в основном казаки, которых было не так чтобы много, недовольно из-за того, что дескать Игорь Васильевич, всем известно и доказано же, Ивану Великому родич. А другие, скорее всего по иной причине.

Григорий поднял руку, как никак он должен был за порядком следить, хотя речь ему эта совершенно не нравилась. Ждал он от нее подвоха.

— Игорь Васильевич! Человек славный. — продолжил Воротынский. — Тут только дурак спорить будет. А здесь таких нет, все люди мудрые да уважаемые. Верно.

— Верно! — Раздалось, вновь загудело.

Тарарыков все больше злился, чувствовал что слишком рано сказал про Игоря, вообще все это ему совершенно не нравилось, не знал он как себя при такой толпе родовитых людей вести. Он — то простой подьячий из Поля, из Чертовицкого. Они там свои дворянские дела как решали? В избе или при храме собирались и говорили. И все были примерно вровень. Кто чуть повыше, как он, а кто человек просто служилый, как тот же Пантелей. А вот пришел Игорь Васильевич, всех их поднял и все они при нем, словно князья да бояре стали. Этакая боярская дума в миниатюре. Бывшие никем, Яков, он, Пантелей, Тренко, да и много кто еще. И садились на советах рядом, напротив родовитых людей, хотя между ними была невероятная пропасть. Только Игорю на то было плевать, а вот этим, здесь собравшимся в массе своей,нет.

Толпа постепенно утихала, а Тарарыков молиться начал, чтобы закончилось это все быстрее. Злость, раздутая тем нахальным парнем, куда-то ушла, вновь ее место занимала неуверенность.

Ну не оратор он был, от слова вообще! А Воротынский продолжал вести речь свою:

— Велики заслуги Игоря Васильевича, тут спорить невозможно. Он всех нас призвал, всех собрал. И в смирении своем сколько раз говорил, что не царствовать в Москву идет, а Собор Земский собирать, нас всех. Так?

Вновь послышались одобрительные крики и гул. Воротынский наслаждался всем этим, смотрел на людей, по сторонам, встречал взгляды и словно купался в этих одобрительных криках.

— Достоин Игорь Васильевич великого. Отрицать этого нельзя. Заслуги его несметны… — Он выдержал паузу. — Но! Но собратья! А разве царя за заслуги выбирают?

Повисла тишина, казалось бы, весь мир вокруг остановился. Жующие даже чавкать перестали. Кто-то руку на стол уронил, и в тишине послышалось — «бум».

— Я задал себе этот вопрос, в Успенском соборе стоя. Собратья. Разве воевода, сражающий врагов наших, может царем стать? Разве может он рассчитывать на то, что трон его примет? Или, скажем, великий зодчий? Или кто еще, заслугами неоспоримыми наше царство полнящий?

— Нет. — Донесся один единственный голос. Затем еще, и еще.

— Ты это к чему? — Раздалось со стороны казаков. — К чему боярин? А?

Сторона, где сидели более простые люди, готовые за Игоря посечь начала возмущаться, но их грозно потребовали успокоиться, и Воротынский продолжил.

— Смута у нас на Руси. Устали мы. Ой устали. Человек, нас всех собравший, на трон садиться не хотел. Его же нет здесь, собратья. Нет Игоря Васильевича, а почему? Тарарыков! Ты же сам говоришь! Он беды наши решает, огнем и мечом. Так?

Ошалелый Григорий не знал что ответить. Иван Михайлович обвел его вокруг пальца, вывернул все так, как ему нужно было. И вроде бы правдивы слова его были, да только тошнить от них начинало, от правды такой. Лучше уж ложь слушать, чем вот это все.

— Так что? Огнем и мечом защищает он нас? Так?

— Так. — Тихо, почти неслышно, ответил Григорий Неуступыч, проклиная себя за то, что не знал чего сказать. Собрал волю в кулак и выдал. — Сражается за нас всех Игорь Васильевич. Войско ведет. Ко Пскову! Где еще один воровской царик сидит. А может и взял его уже. И скоро здесь будет.

— Будет! — Выкрикнул Воротынский. — И мы его поздравим, почествуем в победах. Но раз мы здесь, а он там. И он же нас собрал сам, а сюда не явился, то что? Вижу я! — Продолжал он громогласно выдавать свою речь. — Не думает он на трон садиться. Ведь сколько раз говорил нам! Не царь! Должен быть иной! Достойный! Сотни! Собратья! Если не тысячи раз!

Собравшиеся начинали гудеть все сильнее и сильнее, но Воротынский тоже повышал голос и перекрикивал их.

— Собратья! Это же сама воля его! Он не желал царства! Он воевода славный, он воин великий, но царь. Царь христолюбив должен быть, смиренен, и в молитвах за Русь нашу, за царство московское ратовать. А не в доспехах на бранном поле. — Последнее он говорил уже в шуме, и не факт, что это кто-то слышал. — Я! Так! Мыслю!

— Тихо! — Заорал Григорий. — Собратья! Тихо!

Ему самому было противно от того, что приходилось помогать этому хитрому черту Воротынскому, но это была его работа. И если непорядок в ней, то и сделана она не очень хорошо.

— Тихо! — Взревел, вторя Тарарыкову, Иван Михайлович. — Верно говорит! Тихо! Тишина на Руси должна быть! А не сеча! Тишина!

Глава 8

Москва. Кремль. Грановитая палата.

Григорий хотел провалиться сквозь землю. Ведь он сам сказал то, что раздувалось последние дни.

Тишина!

Опять эта тишина. Какая к чертям тишина, когда вокруг врагов за каждым кустом. Он всю, ну почти всю свою жизнь, кроме похода за Болотникова, просидел на границе у Поля. Как был туда посажен еще его отец, и как прадед в дозоры ходил, в сторожах сидел до строительства Воронежа. Про тишину слышать ему было тяжело с самого начала появления этой темы на улицах Москвы.