Патриот. Смута. Том 21 (СИ). Страница 12

— И зачем ты мне это говоришь? Я, в целом, и так это понимаю. Но есть надежда.

— Раньше, нет. Три, пять, семь лет и началась бы новая война. Но сейчас. — Он погладил свою совсем небольшую, острую, прямо козлиную, седую бородку. В старческих глазах его загорелся огонь. — Я стар, но возможно успею сделать кое-что очень и очень важное. Если ты мне поможешь.

— Я? — Интересно о чем это он.

— Да. Может быть нам стоило поговорить как-то… — Он бросил взгляд на пленного.

— Более удобно. Хорошо.

Я подозвал двух наблюдавших за всем с интересом и рвением служилых людей, приказал связать так, чтобы он ни дернуться ни пикнуть не смог бы. Поднялся и подошел к Оксеншерна.

— Говори.

— Риксрод, это не я. А Швеция, это не принц и не король, но и не только риксрод. — Невесело усмехнулся он. — Делами нашего великого Карла, ведь о покойниках либо хорошо, либо никак. — Улыбка стала расползаться на его лице. — Делами нашего Карла все стало хорошо и стабильно, но. Многие ждали его смерти и тут же началось. А страна наша ослабела. Ты же видишь. Ты видишь сколько человек пришло с принцем. Это мало. Если бы не удача, мы бы не взяли Псков. Лояльные московиты, новгородцы, это хорошо, но это удача. А время — то какое. Время очень тяжелое. Я стар, я вряд ли увижу эту войну. Но она грядет, большая, страшная, кровавая. Вся Европа в ней погрязнет. Скоро тех, кто усомнился в силе Папы, ждет кара.

— Так, давай проще.

Он уставился на меня, и на лице я прочитал смесь недовольства и понимания

— Молодость. Проще… — Повисла короткая пауза, он думал как выдать все что хотел коротко и по существу, а не распинаясь полчаса. — Все что ты сказал нам там в шатре, это честная сделка. Это мое слово, а не слово риксрода. Более честная, чем та, на которую мы могли рассчитывать в текущих обстоятельствах. Но. Риксрод не я и не принц. Это ты понимаешь?

Я кивнул.

— Но теперь есть те, на кого можно свалить все неудачи. Заговор. — Он усмехнулся. — Если ты отдашь нам этого, не очень-то уважаемого полковника…

— Его свои же зарежут.

— Нет. — Выдал он, покачав головой. — Нет, его будут судить, и он скажет ой как много. Он же хочет жить? — Вопрос был риторическим. — Конечно хочет. И получается что я, моя семья и наш маленький принц, окажемся жертвами обстоятельств и заговора. Что с этого получишь ты? А ты, ведь заговор был и в Московии, он пропитал все и вся. Эти проклятые заговорщики. — Лицо Оксеншерна стало лукавым. — Они же втянули короля Карла в авантюру, убедили его влезть в вашу Смуту, а сами подкармливали ее. Этот Лоренц Биугге явный свидетель того, что верный королю и самой Швеции Якоб Понтус Делагарди был так же втянут в интригу. Его хотели использовать, предать. Его и тысячи добрых шведских солдат. Зачем? Чтобы ослабить короля. Ведь слабая Швеция, это слабый король. И король заболел. — Лицо Оксеншерна стало совсем трагическим. — Заболел, и на охоте они, заговорщики, воспользовались этим. Воспользовались радостью от приезда сына. Да, случилась трагедия, кабан. Но трагедия вряд ли была случайна. Лоренц, думаю, скажет и про это. И… Полетят головы с плеч.

— Но не твоей семьи? Верно?

— Я знал, что ты все поймешь. — Склонил он голову. — Знал. Я уже стар, но мои сыновья, мои племянники. Они помогут всему этому разрешиться и займут места еще ближе, еще лучше.

— А что мой порт?

— Порт? Ты помог нам раскрыть заговор. Ты наш союзник. Ты хочешь поставлять нам хлеб, хочешь торговать. Не Московия, Игорь Васильевич. Московия всегда будет нашим врагом. — Он вздохнул. — Ну может не всегда, но ближайшие годы уже точно. Пока мы вместе не одолеем большого врага. А если одолеем, то не факт что не перегрыземся после этого. Но сейчас это не важно. Сейчас, я думаю, мы сможем договориться. И я и принц останемся живы, а головы полетят с чужих плеч. Ну а для тебя, Игорь Васильевич, это открывает отличное окно возможностей.

— Отлично. Нужно подписать бумаги.

— Да. Бумаги о нашей доброй дружбе. И о том, что мы признаем тебя царем русским. — Это было внезапно, но я не показал своего удивления. — Принц еще молод, но я выступлю как его добрый наставник. Ведь вместе мы раскрыли страшный заговор против твоей и моей стран. Ведь так?

— Выходит так. — Усмехнулся я.

Он поклонился мне и спросил:

— Я не хочу ночью возвращаться в свой лагерь. Река, качка, и я устал. Думаю одну ночь Густав Адольф сможет прожить без моих советов. Найдется ли у тебя, государь московский. — Оксеншерна вычурно поклонился мне, смешав реверанс и поклон. — Найдется ли место для такого старика, как я?

— Конечно. Но опасаюсь, что здесь небезопасно.

— Возможно. — В глазах его играл огонь. — Возможно помимо Лоренца Биугге в войске есть еще заговорщики.

На том и порешили. Старику нашли лошадь, и он был готов отправляться в лагерь, чтобы на рассвете проснуться и составить акт о нашей вечной дружбе. Конечно, для этого нужен был еще и принц, но саму суть бумаги мы уже по факту согласовали.

А я двинулся к шатру. Там ожидала Анастасия, склонилась в поклоне. Но я тут же махнул рукой, мол зачем. Мы тут вдвоем.

— Государь. — Проговорила она, и в голосе я слышал испуг. — Что с тем человеком, что он?

— Он ценный пленник, Настенька. — Проговорил я, подошел, обнял ее за плечи. — Он заговорщик и будет передан как предатель шведской стороне.

— Его казнят?

— Думаю нет, но участь его незавидна. В кандалах он поедет на родину, и там предстанет перед их… — Я решил не грузить девушку сложными названиями. — Перед их боярской думой. Его будут судить. Он очень много знает.

— Он… Он чудовище. — Прошептала она, уткнувшись мне в грудь. — Войский спас меня. Но я видела, что он делал потом. Это… Это… — Я чувствовал как она дрожала.

— Чудовищ в мире очень много. Смута, война, болезни порождают их в достатке. Но всегда найдется тот, кто одолеет их, Настенька. Ведь даже после самой темной ночи, приходит утро, а после зимы, весна.

— Но не все доживают. — Она шмыгнула носом.

— Да. Это часть жизни. — Я прижал ее к себе. — Доживают не все, но если думать об этом слишком много, это лишь лишает сил. Страдания зимой не приблизят весну, а работа повысит шанс дожить до нее, не так ли?

Она вновь шмыгнула носом и проговорила.

— Ты мудр, государь мой. Очень мудр.

Утром я проснулся с рассветом. Солнце еще не появилось над лесом, кругом царила полнейшая серость. Проснулся один, хотя засыпал в обнимку с Анастасией. В палатке еще стоял ее приятный запах.

Ванька, я слышал это, уже возился по кухне что-то ворча себе под нос.

Лагерь просыпался.

Вылез, потянулся, уставился на происходящее. Вроде бы за ночь, если не считать вечерних интендантов со стрельбой, ничего не произошло. Оксеншерна я определил отдыхать под охраной к сотне Якова. Никто ему ничего не должен был сделать. Сам спал в кольце своих людей. И шведы видимо малость угомонились после залпа орудия по бегущим на лодках.

Интересно, пережил ли эту ночь Густав Адольф?

Левый берег реки Великая. Лагерь шведского войска. Ночь.

Густав Адольф как мог распорядился о спасении людей. Послано было три лодки, одна из них к русским позициям с некоторыми разъяснениями. Туда посадили тех, кто хоть как-то понимает и говорит. Сам же принц занялся организацией лагеря.

Он вспомнил все, чему его учили в Голландии, потому что Оксеншерна, часто дающий советы, отсутствовал, и принц наконец-то ощутил себя лично ответственным за все войско. Нет, он и раньше считал этот поход его, а не кого-то еще, но все же можно было опереться на старого опытного человека. Но сейчас он уверился, что никому кроме него, здесь особо ничего не нужно. Да, все они готовы грабить, убивать, сражаться. Но не готовы умирать. А в случае боя с русскими их всех, скорее всего всех, ждала бы смерть.

Слова Рейнхольда Таубе глубоко засели в голову принца. Этот урок он усвоил. Он вообще быстро учился.