Хозяин Волшебной Лавки. Том 9 (СИ). Страница 9

Провел пальцем по кромке, где язычок входит в скобу, нащупал зазор, надавил на крышку ладонью. Открывалось нормально, ничего не заедало. Я поднялся и отряхнул колени, хотя палуба была чистая.

Швартовы отдал, кормовой и носовой, оттолкнулся от свай багром и поднял парус. Ветер в заливе был с воды, ровный. Он тут, правда, такой каждый день после полудня, и яхта пошла сама, мне оставалось держать румпель.

Залив открылся за молом.

Это было еще не море. Море там, дальше, за мысом, за крепостью на скале, отсюда его не было видно. А это была река, которая перед морем разлилась так, что другой берег тонул в дымке, а ночью его выдавали только огни.

Вода у города была желтая, посередине синяя. Город поднимался над ней по холмам, ступенями, белый, под рыжей черепицей, с башнями, которые к закату делаются розовыми. С воды он виден был целиком, от крепости до порта, и казался небольшим, хотя людей в нем жило под полмиллиона. По заливу шли парусники, рыбацкие и прогулочные, десятка два, и один колесный пароход тянул дым к югу.

Я вышел на середину, где до обоих берегов было одинаково далеко, убрал парус и бросил якорь. Удочки были в кокпите, две. Крючки на них были мои: иберийские я переделал в первую же неделю. Я насадил, забросил и сел на банку спиной к городу.

Часы в кармане молчали уже восьмой день. До шести было пять часов.

Я просидел их все. Рыба брала редко, но брала: к трем в садке плавали две серебристые, с ладонь, местной породы, названия которой на иберийском я так и не выучил, а к пяти часам к ним добавилась третья, покрупнее. Солнце перешло на запад и повисло над дымкой, в которой был другой берег. Тень от мачты легла через всю палубу и достала до тумбы.

В шесть из дымки показался парус.

Удочки я смотал и положил в кокпит. В каюте достал из угла ящик, плоский, с медными углами: в нем были флажки, штук сорок, сигнальных, пестрых, каждый свернут на своей палочке, и на каждой палочке выжжен номер. Семнадцатый был желтый, с синим косым крестом. Я пристегнул его к фалу и поднял под самый клотик. Он развернулся и встал на ветру.

Яхта шла ко мне. Больше моей, метров пятнадцать, две мачты, темный корпус. На палубе трое, четвертый у руля. Шагов за двести она убрала парус и дальше не пошла. На корме подняли трубу: читали флаг.

Ждали они, ждал и я. Прошла минута, прошла вторая. Солнце било у них из-за спины, и глядеть приходилось не на яхту, а на воду перед ней.

Прожектор на носу мигнул три раза, после паузы пять, потом два и, наконец, восемь. Точно так, как говорила Марисоль. Я поднял руку, раскрытой ладонью к ним.

Яхта двинулась под малым парусом и встала параллельно моей, в пяти метрах, нос к корме. С ее палубы шагнул человек. Шагнул в воздух над водой, прошел эти пять метров тем же шагом, что по палубе, и встал на мою, у тумбы, так, что она даже не качнулась. В руке он держал чемодан.

Лет сорока пяти. Плотный, широкий в кости, голова выбрита до кожи, щеки седые от щетины. Льняной пиджак, рукава закатаны по локоть. Он кивнул мне. Я ему. Больше он ничего не сделал, ждал.

Свой чемодан я вынес из каюты и поставил на крышку тумбы, рядом с его. Он открыл свой, я свой.

В моем лежало то, что я сделал в эти две недели. В его, на черном бархате, обруч шириной в палец, из металла, который когда-то был серебром, а с тех пор потемнел до свинца. Изнутри обруч был выложен контурами маны такой плотности, что на нем не осталось ни одного гладкого места.

Я взглянул на него вопросительно. Он кивнул. Он шагнул к моему чемодану, я к обручу.

Довольно безвкусного вида перстень Изумрудной Грани за этот год я переплавил в печатку на мизинец. Раньше мне казалось, что это невозможно, только подумать. Носил ее теперь не снимая, так было намного проще.

Контуры были в порядке. Все, до одного. Накопитель полон, замыкающая петля не тронута. Я провел еще раз, медленнее, ища хотя бы один обрыв, хотя бы одну затертую линию, и не нашел. Это был подлинник. Идеальный артефакт для чтения мыслей, не имеющий ни изъянов, ни побочных эффектов. Крышку я закрыл.

Он проверял мое дольше, и на самом деле не только из-за въедливости. Мой артефакт, хотя и не был сделан из настолько редких материалов, по сложности даже превосходил обруч, и маг, явно понимавший в этом меньше меня, должен был потратить время, чтобы разобраться.

Руки он держал над чемоданом, раскрытые, на расстоянии в ладонь, и глаза у него были закрыты, он ощупывал мое творение нитями маны. Только минуты через три он открыл глаза, опустил веки еще раз, медленно, в знак того, что доволен, и поднял правую руку ладонью к той яхте.

На ладони вспыхнуло: раз, два, пауза, раз. Это был не прожектор, просто мана, но смысл был тот же. Через минуту над бортом той яхты поднялась женщина, а перед ней, по воздуху, ехало кресло на колесах, и в кресле сидел человек.

Женщине было под сорок. Чуть ниже меня, сухая, волосы стянуты на затылке в тугой узел, платье серое, дорожное, с разрезом, чтобы шагать без препятствий. Лицо у нее не двигалось вовсе, будто каменное.

Кресло шло перед ней ровно, без единого толчка, на тонких колесах с медными спицами, и она опустила его на мою палубу у борта, в двух шагах от тумбы. Ни одна спица не звякнула. Сама встала рядом.

Старику в кресле было под восемьдесят. Высокий даже сидя, худой до того, что сквозь кожу на висках просвечивала кость. Кожа серо-желтая. Белые волосы гладко убраны назад, усы подстрижены по-военному. На коленях плед, в августе.

Руки на пледе в коричневых пятнах, и на правой тяжелое кольцо-печать: щит, две башни, волна. Это кольцо я знал по оттиску на бумаге, и по нему окончательно убедился, что за своим артефактом заказчик явился лично. Гаспар де Мирамонте, хранитель закрытых фондов особой службы короны.

Про него говорили, что ему осталось полгода. Говорили так уже лет пять. А еще говорили, что он не из тех, кто с этим смирился. То, что лежало в моем чемодане, могло купить ему еще пару лет, и это было бы даже прекрасно, если бы эти годы не стоили чужих десятилетий.

— Работает, сеньор, — сказал плотный.

Старик наклонил голову. Перевел глаза на меня и прошелся ими с головы до ног, не торопясь.

— Хорошая работа, молодой человек. — Голос был тихий и сухой, протокольный. — Очень хорошая.

— Благодарю, — ответил я почти без акцента.

Иберийский я выучил, возможно, не в совершенстве, но очень и очень неплохо. Это было не слишком сложно, зная уже английский и чуть хуже французский.

— Но неосторожно. — Он поднял руку с пледа на палец и погрозил мне. — Вы пришли один. На середину залива. Без людей.

На яхте я был один, в заливе на двести шагов никого, и третий ранг против шестого и пятого… это и правда было неосторожно. Он ждал, что я скажу что-либо. Я ничего не сказал.

— Тибальдо. Забери обе.

Плотный закрыл мой чемодан и взял его за ручку. Второй, с обручем, взял в другую руку.

— А вы, молодой человек. — Ни одна нота в голосе не изменилась. — Если наделаете глупостей, русское посольство останется без своего эксперта. Вы меня понимаете?

— Понимаю. — Голос у меня не изменился тоже.

Я вздохнул и дважды ударил кулаком по крышке тумбы, рядом с тем местом, где только что были чемоданы. Крышка откинулась.

Что из нее вылетело, разглядеть я не успел: серое, размытое, быстрее глаза. Чемоданы стукнули о палубу, и Тибальдо выбросил освободившуюся руку в мою сторону.

Мана, собранная в кулак, пошла ко мне и распалась, не сформировавшись в завершенную форму: серое прошло между нами, и то, что он бросил, осыпалось в воздухе и погасло. Женщина ударила в само серое нечто. Ее мана была тоньше и быстрее, но ее постигла та же участь.

Это заняло секунду. Может, меньше.

А потом у горла старика появился клинок. Очень знакомый. Короткий, в локоть, тяжелый, без блеска.

Грань Стали. Как Жаров прошел три шага от тумбы до кресла, я не видел, и маги, судя по лицам, не видели тоже. Но вот, он стоял за креслом, пригнувшись, готовый к рывку. За год подготовки он стал шире в плечах и отрастил шевелюру, а вместо простой черной повязки на правом глазу был повязан странный, шелковый на вид, платок.