Хозяин Волшебной Лавки. Том 9 (СИ). Страница 10

— Прикажите отбой. Сейчас.

Иберийский он явно знал на уровне «Спасибо-пожалуйста» и эту фразу выучил отдельно. Выговор был такой, что у местных точно завяли бы уши, но слова стояли правильно.

Пальцы старика на пледе сжались. Плед собрался складками. Он перевел глаза на Тибальдо, потом на женщину, потом вниз, на сталь у своего горла, и кожа на скулах у него пошла пятнами, темнее остальной.

— Хватит. — Он произнес это ровно, с той же сухостью. — Руки вниз. Оба.

Тибальдо разжал пальцы. То, что он держал в правой руке, погасло, а чемоданы так и остались у его ног. Женщина опустила руки вдоль платья. Мана у нее на пальцах подержалась еще секунду и ушла.

Я подошел к тумбе и заглянул. На дне трюма лежал спальник, свернутый, рядом с ним пустая жестянка из-под сухарей и фляга. Это все я положил туда еще два дня назад и с тех пор не заглядывал.

— Здравствуй, Марк, — сказал я уже на русском. — Не тесно было?

— Нормально. — Глаз от старика он не отводил и клинок не отводил тоже. — Спальник твой пригодился. И сухари. Я бы там, возможно, еще посидел.

— Ты с какого часа там?

— С четырех утра.

— Не жарко было?

— Сойдет. — Он помолчал. — Как Варя?

— В порядке. Ей все это не очень нравится, но не более.

Женщина у борта не сводила с меня глаз. Тибальдо над чемоданами не сводил глаз с Жарова. Старик глядел перед собой, в воду за противоположным бортом. Понимал, что, возможно, видит море в последний раз.

— Разворачиваемся к городу? — уточнил я.

Марк кивнул.

* * *

Квартиру в Улиссее мы сняли на месяц, на третьем этаже, с балконом на переулок, на лестнице с утра до вечера пахло рыбой. Далеко не то, к чему мы привыкли за этот год, но нужно было сохранять видимость почти бедственного положения. Я поднялся по ней с сумкой через плечо, открыл своим ключом. Варя уже была в прихожей: услышала еще с площадки.

Почти все время, что мы были тут, я провел в мастерской, почти не возвращаясь в квартиру, и в последний раз мы виделись четыре дня назад, и то мельком.

Сумка упала. Варя обняла меня так, что воротник костюма въехал мне в ухо, потом отстранилась, посмотрела, потом снова обняла. Я целовал ее, куда попадал: в висок, в волосы, в бровь.

— Ты худой, — сказала она мне в плечо.

— Я рыбу ловил. Это не кормит.

Она отодвинулась и держала меня за лацканы, на вытянутых руках.

— Все? На этом все?

— Все. Совсем.

— Точно?

— Точно. Все.

Она выдохнула. Отпустила лацканы, провела по ним ладонями, разглаживая.

— Ты обещал простую службу, — добавила она. — Кабинет, бумаги, приемы. Сидишь и смотришь чужие артефакты.

— Могла бы быть и такая.

— И?

— И было бы очень скучно.

Она пихнула меня в грудь. Не сильно, ладонью, но от души. Я отступил на шаг и наткнулся на сумку.

— Скучно ему. — Она пошла в комнату, я за ней. Комната была одна, но большая. На столе стояли два стакана и ждала бутылка, которую она, видимо, купила утром. Варя села на подлокотник кресла и спросила, не глядя на меня: — Ланская тоже участвовала?

Поморщился я, думаю, заметно. При ней я мог себе это позволить.

— Да.

Варя перевела глаза в окно. Брови у нее сошлись.

— Ревнуешь? — спросил я. Я улыбался, и она это заметила.

— А есть причины?

— Нет, конечно. И ты это знаешь. — Я подошел и сел на подлокотник второго кресла, напротив. — Я и сам был не в восторге, ты в курсе. Сам бы с ней больше ни одного дела не вел, если бы меня спрашивали.

— Знаю. — Она взяла меня за рукав, повыше запястья, и не отпустила. — Ладно. Когда мы возвращаемся? В Магерит.

— Не сразу. Надо еще дождаться кое-кого.

— Кого?

— Увидишь.

Она отпустила рукав и сложила руки на груди.

— Петя. Я две недели просидела в этой квартире, потому что нельзя было выходить дальше, чем за продуктами. Я выучила переулок наизусть. Я знаю, в котором часу внизу выносят рыбу. Я больше не хочу ждать никакого «кое-кого»!

Рот я открыть успел: в дверь постучали.

Три удара, с паузой после первого. Варя взглянула на меня, я на дверь. Я улыбнулся и пошел открывать. О Жарове ей я не говорил, сам узнал только недавно.

На площадке стоял он. В дорожном, с мешком через плечо, с платком на глазу. Варя вышла из комнаты в прихожую с раздраженным выражением на лице, увидела его и завизжала от восторга. Подбежала, прыгнула ему на шею, повисла, он покачнулся и удержал.

— Марк! Марк, это ты! Откуда ты тут взялся⁈

— Из трюма, — хмыкнул Жаров.

— Из какого еще трюма?

— Из его. — Он показал на меня подбородком поверх ее головы. — Отпусти, Варя. Я сутки пролежал в ящике.

Она его отпустила, отступила и стала разглядывать. Я смотрел на нее, она на него.

— Ты шире стал. — Она взяла его за плечо и подвигала. — И мощнее прямо. Тебя там что, одной курицей кормили?

— Вроде того.

— Почти год, — сказала Варя. — Почти год тебя не видела. А Азалия? Азалия где?

— В Магерите. Я ее оставил в гостинице и поехал сюда.

— Она не поехала в Улиссею?

— В отличие от тебя, ей тут не стоило появляться, я все-таки прибыл под прикрытием.

Жаров сел на табурет в прихожей, не спрашивая. Вынул из кармана куртки плоскую пачку папирос. Повертел в пальцах, надавил большим пальцем на угол, положил обратно в карман. Похоже, он бросил за время службы, а это было что-то вроде ритуала.

— Все успешно закончилось? — спросил я.

— Конечно, — он потер лицо ладонью. — Старика и двоих его сдал иберийской разведке, заполнил бумаги.

— И чемоданы?

— Конечно. Чемодан с обручем сразу забрали, а второй…

— Его уничтожат при мне. Я так условился.

Посмотрел я на Варю, на него, на сумку в углу прихожей, которую так и не поднял.

— Ну вот. Теперь можно складываться, — сообщил я.

— У меня все собрано.

— Давно?

— Со вчера. — Варя подняла подбородок. — Я была уверена, что у тебя все получится. Чемоданы стоят в шкафу.

Глава 5

Кабинет посла был на втором этаже, окнами во двор. В нем всегда было прохладно: толстые стены, ставни до полудня закрыты, а на полу лежал ковер, который не только глушил шаги, но и благодаря встроенным контурам работал как климат-контроль.

Андрей Платонович Оболенский ждал за столом в расстегнутом сюртуке, полный, румяный, с седой бородкой, подстриженной почти неестественно ровно, как и всегда. Перед ним лежала папка, которую он не открывал.

— Садитесь, Петр Алексеевич. Садитесь и рассказывайте. Я, разумеется, все знаю, но мне положено услышать это от вас и в этом кабинете. Так что с начала. С самого начала.

Сел и я.

— С начала. Барон Гаспар де Мирамонте, который сорок лет держит ключи от закрытых фондов особой службы короны. Должность не министерская, но в фонды без его подписи не входит никто. Репутация без единого пятна, — начал я.

— Да. Вы, кажется, даже встречались до этого дела на паре приемов. Милейший человек. Любит музыку.

— Насчет милейшего я бы поспорил, — вздохнул я. — У него рак. Несколько лет назад внутренняя разведка стала получать сведения, что барон ищет способ прожить дольше, и что способы, которые он рассматривает, короне не понравились бы.

— Насколько не понравились бы?

— Настолько, что без дворянства за них казнят, а с дворянством виновника ждет пожизненное.

Оболенский поднял брови и опустил, одобрив такую оценку.

— Ради того, чтобы прожить лишний год, он был готов на что угодно. В том числе торговать тем, что лежит в фондах, лишь бы ему дали то, чего он хочет. Но он был осторожен. Его ни разу не поймали ни на чем, и разведка понимала, что обычным путем не поймает. Можно было бы просто дождаться, когда он умрет, конечно, но тогда не вышло бы выйти на его подельников. Тут надо разделить: фонды держит особая служба короны, а ловила барона внутренняя разведка, и операция была ее.