Хозяин Волшебной Лавки. Том 9 (СИ). Страница 8

— Хорошо, — просто кивнул я.

— Хорошо. К тому же они ведь тоже скоро уедут. Ася с Семой.

— Да.

— И ты останешься без них.

— Да уж…

Сколько раз Сема вставал между мной и чем-нибудь, я не считал. Сколько раз Асино колдовство помогало в моих расследованиях. Без них частная практика стала бы куда сложнее и опаснее. Останься я в Грозове, все равно пришлось бы сильно сократить это направление работы. А из Иберии я со временем смогу наладить поставки в Лавку новых артефактов.

Да. Письмо пришло вовремя не само. За ним стояла сухонькая старушка, маг восьмого ранга и императрица в одном лице. И я знал, что буду ей должен за это, и был совершенно не против.

— Значит, едем, — сказал я.

— Едем, — улыбнулась Варя.

Письмо Оболенского пришло через четыре дня, ответ ушел в тот же. А еще через две недели в первом зале собрались все.

Снег еще не лег, но воздух с канала уже пах им. Два экипажа ждали у крыльца: один на Портовую, к яхте Вяльцева, другой на тракт, на запад, до первой почтовой станции, а оттуда к Новограду и дальше, дальше, до самого Магерита.

Вещи с утра дожидались у двери: Асин саквояж, два Семиных мешка и корзина; наши с Варей чемоданы, четыре; корзина Хони, из которой Хоня, обновленный мной за эти дни, наблюдал за всеми.

Зоя стояла перед прилавком. Перед своим прилавком, в своем зале на следующий год. Илья, которому в этот год предстояло взять на себя роль мастера-ремонтника, стоял рядом с ней.

— Зоя Александровна.

— Петр Алексеевич.

— Если понадобятся люди, нанимайте. Кого хотите, на любых условиях, деньги есть. Решайте сами, я не стану спрашивать.

— Не понадобятся, — сказала Зоя. Голос у нее был тот самый, аукционный. — Мы вдвоем справимся. Я уже поняла, как тут что устроено. То есть… — она посмотрела на стену. — Мне объяснили.

[Зоя, голубушка, не переживай, мы со всем справимся. А если что, я подскажу. Мой дорогой, не делай такое лицо. Я тебе сказала, что в ней я уверена, и я не ошибаюсь в таких вещах. Теперь не ошибаюсь.]

Сема подошел к лестнице и мягко погладил перила.

— Хозяюшка. Я вернусь.

[Я знаю, Семушка. Ты у меня всегда возвращаешься. Ешь там. Колдуна слушайся, Асю слушайся, а если Ася скажет одно, а колдун другое, слушайся Асю. Ну я тебе подскажу тоже, если что.]

Варя обняла Асю и долго не отпускала.

— Удачи вам, — выдохнула она наконец. — Разберитесь там со всем этим.

— Разберемся, — сказала Ася. — Ты там за ним тоже смотри.

— Я знаю. Я смотрю.

Я поцеловал Варе руку.

Лиза на стене смотрела на нас сверху, как всегда, потом чуть повернула голову. Хоня в корзине мяукнул один раз, и все засмеялись.

Вышли. Зоя с Ильей остались на пороге. Крыльцо, набережная, два экипажа, два кучера. Сема вынес свои мешки и корзину, потом Асин саквояж, потом вернулся за нашими чемоданами, все четыре отнес ко второму экипажу и только после этого встал у своего.

— Ну, — сказал он мне, — до свидания.

— До свидания, Сема. Слушайся Асю, — произнёс я.

— Это мне уже сказали.

Ася подошла, ткнула меня кулаком в плечо, легонько, потом развернулась без слов и полезла в экипаж. Сема сел рядом с ней, и экипаж осел на рессорах.

[Я с вами. Со всеми. Где бы вы ни были. Так что это не прощание. Вы просто выходите за дверь. Езжайте.]

Оба экипажа тронулись одновременно и на углу разошлись: их направо, к порту, наш налево, к мосту. Я не отрывался от заднего окна, пока первый экипаж не скрылся за домами, потом еще немного: дом поднимался над соседними на полэтажа и провожал нас всеми окнами.

Варя, с корзиной Хони на коленях, повернулась туда же.

— Как думаешь, — сказала она, — мы будем сильно скучать?

— Будем, — ответил я и, помолчав, добавил: — Но, уверен, время пролетит очень быстро.

Глава 4

В Улиссее все улицы вели к воде, надо только было выбрать, по какой спускаться. Я выбрал ту, что поуже других, с апельсиновыми деревьями вдоль стен. Апельсины в конце августа висели еще зеленые, с кулак, и пахли листом, а не плодом.

Форма на мне была матросская, с вещевого рынка у порта, где такие продают по две за цену одной. Воротник натирал шею. За десять месяцев в Иберии я привык к их летним костюмам, в которых ткани не чувствуешь, а это сукно чувствовалось слишком сильно.

На перекрестке я остановился, вынул часы и подержал их на ладони дольше, чем нужно, чтобы узнать время. Улица за спиной была пуста. Из переулка слева вышла женщина с корзиной и пошла вверх, от меня. Больше никого. Часы вернулись в карман, я пошел дальше.

Кафе было там, где улица расширялась перед последним спуском: четыре столика под навесом, дверь в полуподвал, запах кофе и жженого сахара. Два столика были пустые, за третьим сидела женщина с газетой.

Я сел за четвертый, крайний, лицом к улице. Официант, мальчик лет шестнадцати в фартуке до пола, вышел, глянул на форму и заговорил со мной на иберийском громко и просто:

— Кофе, моряк? И рюмку?

— Кофе, — ответил я на том же языке.

Мы в Иберии почти год, за это время я успел довольно хорошо выучить их язык. И теперь везде общался только на нем.

Он кивнул и ушел. В лицо он мне так и не посмотрел, только на форму.

Кофе принесли в толстой белой чашке на два глотка. Женщина за соседним столиком, в метре от меня, сидела вполоборота. Разглядывать ее мне было незачем, я видел ее и так: волосы ниже лопаток, темные, лицо резкое, правильное, без улыбки почти суровое. Старше меня на несколько лет. Перед ней была такая же чашка и развернутая газета, которую она не читала.

Друг на друга мы не смотрели. Я глядел на улицу, она в газету.

— Посылка дошла? — спросил я в чашку.

— Дошла. — Она перевернула страницу. — Все будет готово сегодня в шесть.

— Хорошо.

— Флаг семнадцать. — Еще страница. — И три, пять, два, восемь.

— Значит, в шесть. Спасибо.

Я отпил. Кофе здесь крепкий, его не пили, а глотали, после второго глотка в чашке было уже пусто, так что первый я растягивал.

Она молчала. Перевернула еще страницу, и еще, и газета у нее кончилась. Она сложила ее пополам и положила на стол.

— А вы? — Пауза. — У вас все готово?

Спрашивать об этом ей не полагалось. Мы работали вместе третий раз, и каждый раз она находила, о чем спросить, когда спрашивать не надо. Судя по голосу, ей это, в общем, нравилось.

— Это не ваше дело.

Сказал я это тем же голосом, каким заказывал кофе. Про себя сказал другое, короче.

Она улыбнулась: я не видел, услышал.

— Хорошего дня, моряк.

Встала, оставила на столе монету и пошла вверх, той же улицей, по которой я спустился. Каблуки простучали по камню и затихли за поворотом.

Я допил. Кофе, разумеется, остыл. Мальчик вынес блюдце со счетом. Я положил монеты, чуть больше, чем нужно, сколько положил бы матрос с жалованьем в кармане, встал и пошел вниз.

Пирс был деревянный, старый, на черных сваях. Вдоль него покачивались рыбацкие лодки, а в самом конце, где глубже, стояли две яхты. Моя была та, что поменьше.

Купил я ее в феврале у вдовы корабельного мастера. Девять метров, одна мачта, каюта на двоих. Имени у нее не было: прежнее вдова велела закрасить, а новое я так и не придумал.

По сходне я поднялся на борт, спустился в каюту и снял с себя сукно. Сложил, убрал в рундук под койку. Костюм висел на крюке у двери, светлый, летний, тот, в котором я ходил по Магериту с мая и в котором две недели назад приехал в Улиссею. Я надел его, и шея перестала чесаться.

На палубе я прошел к мачте. За ней, ближе к корме, из палубы поднималась тумба грузового трюма: короб по пояс, с крышкой на двух петлях и с запором. Я присел перед ней и взялся за запор. Повернул. Повернул обратно.