Хозяин Волшебной Лавки. Том 9 (СИ). Страница 7

— Я должен был сказать давно. Еще год назад должен был. Я тянул, потому что думал, что сначала надо своего чего-нибудь нажить, дом, или дело, или хоть угол. Я дурак был. Прости. Теперь я знаю, что ждать нечего. Ты уже есть рядом, и, продолжая молчать, я лишь рискую тебя потерять.

Он положил рожок на стол. Из кармана пиджака, из внутреннего, достал коробочку, маленькую, деревянную, и, когда открывал, у него не слушались пальцы. Потом встал на одно колено. Глаза его оказались вровень с ее глазами.

В коробочке было кольцо. Не такое, какое обычно дарят на помолвку. Тонкий ободок, на нем ветка, вырезанная в металле: листья, зеленые, из камня, а между ними цветок, яблоневый, из розового камня с жемчужным отливом. Их яблоня. Та, что в саду, за скамейкой.

— Ась. Выйдешь за меня?

Ася смотрела на кольцо. Потом на него.

— Ну, — сказала она. — Ну да. Да! Ты что, думал, я скажу что-то другое? Ты почему… — она сглотнула. — Ты почему тянул, дурак такой… Вставай!

Он встал. Она встала. Он надел кольцо. Потом она его поцеловала. Зал, который до этого молчал, грянул.

Хлопали громче, чем молодым. Лара била в ладоши над головой, как болельщица на матче. Николай смеялся в голос. Варя плакала уже в который раз за день. Зоя вытирала глаза салфеткой, не поднимая головы. Илья хлопал стоя.

Я тоже аплодировал. Не считая Лавки, эти двое были первыми, кто стал мне близок в этом мире. Я до сих пор помнил, как мы с Асей возвращались в Лавку, на пороге которой сидел высокий и тогда еще по-мальчишески чуть не складный парень под два метра ростом. И вот, они обручены. Прекрасная история.

Сема поднял Асю. Взял под мышки, как берут ребенка, поднял над головой и покружил, раз, другой. Она смеялась в голос, запрокинув голову, держась за его запястья. Потом он поставил ее на пол, а она притянула его за воротник рубашки к себе и выдохнула, глядя прямо в глаза, уже не сдерживая собственных слез:

— Я тебя люблю…

Когда они сели, я наклонился к Семе и тихо сказал:

— Поздравляю.

— Вы же говорили, что она скажет да.

Музыканты заиграли. Зал пошел танцевать. Первой на середину вышла Лара. Но я, признаться, уже плохо соображал, в чем дело.

[Домой. Домой, милый, ты уже никакой. Пусть танцуют без тебя, ничего страшного уже не будет. Варя, скажи ему.]

— Поехали, — позвала Варя.

— Не волнуйся, я доберусь, — поднял я руки, останавливая ее. — Я уже большой мальчик. А ты отдыхай, развлекайся, все-таки не каждый день такое бывает…

* * *

Письмо лежало передо мной на столе в кабинете, распечатанное, в четыре листа плотной бумаги с водяным знаком. Я взялся за него почти первым делом после того как отоспался после восстановления якоря.

Мендоса писал по-русски, тем же чистым языком, каким говорил. Начал он с трубок, упомянув, что одну из них у него забрал, не спрося король Иберии. Но дальше он писал уже о деле.

Он имел представление о том, что я умею, и у него были сведения из российского императорского дворца, что моя работа этим летом была очень высоко отмечена. А потому он взял на себя смелость предложить то, что давно обсуждалось между Магеритом (столицей Иберии) и Екатеринградом.

Обмен мастерами.

В российском посольстве в Магерите открывалась должность посольского эксперта-артефактора, и на эту должность Мендоса рекомендовал меня. Обязанности: сверка, приемка и оценка артефактных дел между двумя дворами, работа с иберийскими мастерами, обмен приемами, решение сложных ситуаций, разбор конфликтов. Сроком на год, так как инициатива была экспериментальная.

Приглашение от посла, маркиза Оболенского, должно было прийти отдельным письмом, а это письмо, писал Мендоса, не официальное, а скорее дружеское, чтобы я успел подумать.

Также посол, писал он, уполномочен, в случае если моя работа будет признана успешной, представить меня к титулу барона, минуя ступень баронета, согласие на это государыня дала заранее.

И еще в посольстве, писал он, я буду видеть много людей. Русских, которые при посольстве и которые проезжают, иберийских и прочи. Приемы, обеды, дела. Он не знал почему, но ему прозрачно намекнули из того же императорского дворца Российской Империи, что мне эти связи могли бы быть очень полезны.

Я положил письмо.

«Для меня это может быть полезно».

Я знал, что имелось в виду. Выборы главы Грани, которых я ждал через полтора-два года. Того, что я сейчас имел, было мало, чтобы заслужить одобрение членов Грани Изумруда и, судя по письму, так считал не один я. А императрице явно не помешал бы глава Изумрудной Грани, который помнит, кому обязан.

Обмен приемами с иберийскими мастерами стоил многого сам по себе, к тому же полезные связи и титул барона. Казалось, что отказываться попросту глупо, но было одно «НО».

Дом, который останется без меня минимум на год.

— Лад.

[Я читала вместе с тобой. Я знаю, о чем ты хочешь сказать.]

— Говори.

[Милый. У нас с тобой впереди годы. Годы и годы. Что такое год? Я сто лет стояла пустая, и ничего. А теперь я не пустая, и у меня все в порядке. Все, слышишь? Якорь стоит и будет стоять. Я прошла расширение, я сильнее, чем была. Воры? Пусть попробуют. Навский с Устюговым? Пусть только сунутся, теперь я их даже без тебя вдавлю в пол.]

— Я не боюсь. Я не хочу тебя бросать.

[Ты не бросаешь, ты едешь по делам. А теперь слушай, что я тебе скажу. Эти выборы, про которые ты думаешь каждый день с весны, они будут, и к ним надо подготовиться. А тут барон! Ты понимаешь, что государыня тебе предлагает? Через ступень не жалуют. А тут она дает свое августейшее одобрение. Она тебе дорогу открывает, ровную, широкую, и говорит: иди. Барон — это уже дворянин настоящий, с землей, с правом. На выборах это полдела. А знакомства в чужой столице — другие полдела, и ты их там не просто получишь, тебе их принесут на блюдечке.]

— Ты меня уговариваешь.

[Я еще даже не начинала. Послушай, я взрослая девочка. Со мной ничего не случится. Мы будем на связи. Я буду скучать, разумеется. Я буду очень скучать. Но если тебя не прикончат за то, что ты не станешь главой Грани, то проживешь еще десятки лет. Так что я не против. Совсем не против. Поезжай.]

Я молчал. Долго. Лавка молчала тоже.

Потом я позвал Варю.

Она пришла из зала, в рабочем платье, с карандашом за ухом, увидела письмо на столе и села в кресло напротив, не спрашивая. Я прочел ей вслух. Она слушала, не перебивая.

— Без тебя я не поеду, — сказал я под конец. — Это первое. Так что решать нам двоим. Троим.

[Троим.]

— Если Лада не против, — сказала Варя, — то я тем более. Я никогда нигде не была дальше Москова. Я хочу увидеть, какая она, другая страна. Как там дома строят, как люди ходят, что они едят. Хочу.

— Ты там будешь одна целыми днями. Я в посольстве, а ты?

Она вынула карандаш из-за уха и повертела его.

— Ты помнишь студию? Ту, которую ты мне снял? Я ведь туда почти не ходила из-за всей этой истории с Навским и Устюговым. Раз в две недели в лучшем случае. Но те разы, что ходила… — она вздохнула почти мечтательно. — Я поняла, что это мое. Глина. Руки. У меня выходит, Петя. Не очень, но выходит, и я вижу, что может выйти лучше. В Магерите есть Академия высоких искусств. Про нее говорят, что она одна из лучших в мире. Я бы попробовала подать туда бумаги. Если примут, я бы училась скульптуре. Пока ты там свои дела делаешь.

— Уверен, тебя примут, — улыбнулся я.

— А даже если не примут, — беззаботно пожала она плечами, — я буду ходить по музеям и лепить дома. Мне и это подходит.