Хозяин Волшебной Лавки. Том 9 (СИ). Страница 6

Заиграла музыка. Четверо у дома, две скрипки, виолончель и флейта. Мелодия, которую в этой стране играли на каждой свадьбе: за два с половиной года она долетала до меня раз пять, с улицы, из чужих окон. Рассветный марш. Он начинался тихо, с одной скрипки, потом к ней присоединялись остальные. Красивая мелодия, не такая торжественная, как Мендельсон, но тоже вполне подходящая к моменту.

Из дома вышел Николай. Один, в черном, с лицом растерянным, но при этом очень радостным. Он прошел между рядами к арке, встал, повернулся к дому и перестал дышать.

Когда все гости расселись и шепотки затихли, Лара вышла из дверей на террасу. Я, как и все вокруг, затаив дыхание перевел взгляд на нее.

Платье было простое. Белое, без шлейфа, без кружев, с открытой шеей. На шее лишь тонкая цепочка. Волосы распущены, с одной веточкой, красной, будто с арки. Она шла по лестнице сама, без отца, тут это было не принято, с букетом из тех же листьев, и улыбалась всем сразу, как своим.

Варя у арки поднесла руку к лицу. Ася рядом с Варей смотрела на Лару не отрываясь.

[Ой. Ой, милый. Какая она. Я… нет, я ничего. Я молчу. Ой…]

Лара дошла до арки и встала против Николая. Он протянул руку. Она положила на нее свою.

Распорядитель подошел к арке. Человек из городской управы, в темном сюртуке с нашивкой, немолодой, с голосом, который он отлично поставил за тридцать лет таких дней.

— Николай Дмитриевич Ростовцев. Лариса Аркадьевна Берзина. Вы пришли сюда, чтобы перед лицом Великого Рассвета и перед всеми, кто вас любит, назвать друг друга мужем и женой. Николай Дмитриевич. Берете ли вы Ларису Аркадьевну в жены, по своей воле, на всю жизнь, какой бы она ни была?

— Беру, — сказал Николай. Голос у него сел на первом слоге и выправился на втором.

— Лариса Аркадьевна. Берете ли вы Николая Дмитриевича в мужья, по своей воле, на всю жизнь, какой бы она ни была?

— Беру, — ответила Лара. — Конечно, беру.

Рядом со мной засмеялись, тихо, а граф в первом ряду опустил голову и чуть громче, чем было положено, высморкался в платок.

— Кольца.

Алеша встал со своего места с подушечкой, которую ему передали, дошел до арки, и не опускал ее, пока они надевали друг другу кольца. Лара наклонилась и сказала ему что-то на ухо, он покраснел и побежал обратно к отцу.

— Перед лицом Великого Рассвета и перед всеми, кто здесь, я называю вас мужем и женой. Николай Дмитриевич, вы можете поцеловать жену.

Он поцеловал. Долго, и люди, все сорок, встали. Хлопали, кричали «Ура!» и «Браво!», кто-то свистнул; судя по тому, как обернулась Зоя, свистнул Илья.

Варя плакала, не прячась, а Ася, которая не плакала никогда, стояла, вся трясясь, явно сдерживая всхлипы. Сема рядом со мной хлопал так, что у меня закладывало ухо.

[Я тоже. Я тоже плачу, я не знаю, чем, но плачу! Ох, как это чудесно, милый!]

Граф Ростовцев не хлопал: одна рука у него лежала на плече Алеши, другая на спинке стула.

Музыканты у дома заиграли снова, уже быстро. Лара с Николаем пошли между рядами к дому, а на них сыпались листья, желтые и красные, которые гости брали из корзин у стульев.

Столы накрыли в большом зале усадьбы, с окнами на озеро. За окнами уже темнело. Головной стол располагался у дальней стены, там сидели молодые, граф с Алешей, родители Лары. Остальные столы по залу, на шесть и восемь человек, наш, на шестерых, был в очень удачном месте у окна.

До того, как сесть, я подошел к головному. Николай встал мне навстречу.

— Петр.

— Поздравляю. Вас обоих, — улыбнулся я.

Лара меня обняла: сильно, коротко.

— Пришел. Варя сказала, ты можешь не прийти, — её щеки были красные и она тоже широко улыбалась.

— Вышел за час до кареты.

— Ты зеленый, Петя. Сядь. Поешь и сядь. И не вздумай сбежать до танцев.

Сбежать я собирался раньше. Она это поняла. Вернувшись к своему столу, я, не садясь, взял со стула пальто.

— Я их поздравил. Теперь домой. Я…

Сема взял меня за локоть и наклонился к уху.

— Петр Алексеевич. Не уезжайте. Пожалуйста, — взмолился он.

— Сема, я…

— Я знаю. Я вас не прошу сидеть до конца. Я вас прошу побыть. Рядом. Мне нужно, чтобы вы тут были.

Он не сказал зачем, и я не спросил. И так все уже было понятно. Я положил пальто обратно.

— Конечно.

— Спасибо, — выдохнул он.

Мы сели. На столе было то, что ставят на хорошей свадьбе, когда за ней следит человек с глазом: четыре блюда, не десять, но каждое такое, что хотелось спросить, кто готовил. Сема сказал, не понижая голоса:

— Рыба действительно правильная. А вот соус я бы делал на сливках, но и так можно.

— Сема, — сказала Ася. — Ты на свадьбе, а не на кухне.

Я брал вилкой то, что лежало на тарелке, ел, отвечал, когда меня спрашивали, но не всегда на то, о чем спрашивали.

— Петр, — хихикнула Зоя. — Вы сейчас заснете лицом в тарелку.

— Я не засну. Ася сняла.

— Я сняла сон. Но ты сейчас и правда похож на сову.

Я хмыкнул и салютовал Асе. Знала бы она, что это была моя жертва ради ее счастья.

Пошли тосты. Церемониймейстер вызывал, передавал усилитель, латунный рожок на рукояти, и голос говоривших летел по залу, не теряясь.

Граф Ростовцев свою речь произнес стоя, без бумажки:

— Мой сын вырос раньше, чем я успел это заметить. Это моя вина, не его. Женщину, которая сидит рядом с ним, я знаю мало, к сожалению. Но я видел, как он на нее смотрит, и мне этого достаточно: так когда-то смотрел я сам, и счастлив, что ему довелось испытать то же. За вас!

Имени покойной жены он не назвал. Об Анне не сказал ничего. Сел. Алеша рядом с ним хлопал громче всех.

Варя под столом сжала мой рукав, пока он говорил, и отпустила, когда он сел.

Церемониймейстер вызвал родителей невесты, Аркадия Яновича и Эмму Карловну. Те говорили вдвоем, перебивая друг друга. Аркадий начал с того, что дочь никогда его не слушала, и жена перебила: «Потому что ты всегда говорил не то».

Зал засмеялся, а дальше они так и продолжали, через слово, пока Эмма Карловна не сказала, глядя на Николая: «Вы будете первым человеком, которого она послушает. Не упустите этого», и села.

Илья рядом со мной сказал тихо, ни к кому:

— Я никогда не был на свадьбах. Я думал, это как в книгах, а это… — Он не нашел слова и чуть поспешно сделал глоток вина.

После родителей говорили товарищи Николая, подруги Лары, кто-то из дальней родни. Я слушал, но не особо внимательно. Сема сидел рядом и в кои-то веки не ел.

— Сема, — пихнула его Ася. — Ну ты чего?

— Я нервничаю.

— Ты это уже говорил. Ты заболел?

— Нет.

Церемониймейстер поднялся с усилителем:

— Господа! Если желающих сказать молодым слово больше нет, предлагаю перейти к той части вечера, которую все ждут. Музыканты готовы. Танцы!

— Я тоже скажу! — Сема резко встал, аж стул под ним отъехал.

Скрежет разнесся по всему залу. Церемониймейстер обернулся, посмотрел на Сему, пожал плечами и передал ему усилитель через два стола.

Сема взял рожок, посмотрел на него и поднес слишком близко к губам, так что первое слово ушло в зал с хрипом.

— Николай. Лара. Я вас поздравляю. Я очень за вас рад, честно, и я… в общем, поздравляю. — Он опустил рожок, поднял снова. — Только есть кое-что, что я должен сказать не вам. Вы не обижайтесь, пожалуйста.

Он повернулся к Асе.

Она сидела на стуле вполоборота, до сих пор, похоже, не осознавая, что будет дальше.

— Ась. Я тебя знаю с пятнадцати лет. Ты жила над нашим трактиром, и я еще тогда в тебя влюбился. Потом ты уехала. Я ждал, пока мне стукнет восемнадцать, и поехал за тобой. И вот, мы уже так давно вместе… хотя ты поначалу очень старалась меня спровадить.

В зале кто-то засмеялся, потом его, кажется, пнули, судя по кряхтенью, и он затих.