Хозяин Волшебной Лавки. Том 9 (СИ). Страница 15

— Так это же несколько лет.

— Ну, значит несколько лет.

— А в целом что дальше? — спросил Марк меня. — Какие ближайшие планы?

— Домой. В Лавку.

— А должность?

— Должность остается. Это ведь как обмен, опытом, в любом случае будет не слишком честно, если только я буду таким пользоваться. Мы с Оболенским это обговорили еще зимой: я год, потом кто-то другой, тоже на год, потом, может, снова я, а может, и нет. Кто приедет мне на смену, я не знаю. Оболенский, по-моему, тоже.

— Сколько осталось?

— Полтора месяца, — сказала Варя и стала считать по пальцам. — Сентябрь. Половина октября. Потом дорога, потом…

Она остановилась, и тут я вспомнил письмо.

— Да, кстати! Коля с Ларой приедут. Сюда, в Магерит, в начале осени. Пришло от них письмо, я его сегодня читал в посольстве. Они пишут, что хотят что-то сообщить и что это не для письма вопрос.

— Новость, — сказала Азалия. — Я знаю какая. Это же ясно. Во-первых…

— Лия, — сказала Варя, неожиданно посерьезнев.

— Или, во-вторых, Николай мог…

— Лия. Не надо. Они едут сюда, чтобы сказать это в глаза. Давай дадим им сказать.

Азалия закрыла рот. Потом открыла.

— Ладно. Но когда они скажут, я напомню, что я догадалась.

— Договорились.

Марк, пока они говорили, сказал мне вполголоса:

— Я бы тоже не написал.

Я кивнул.

Официант подошел к Варе, наклонился и спросил по-иберийски:

— Десерт или счет?

— Десерт. Жареное молоко на всех, — сказала Варя.

Я успокаивающе кивнул снова напрягшемуся Марку. Ужин получился прекрасным.

* * *

Следующий день я провел с Варей, даже не выходя из квартиры. Из Улиссеи мы уехали быстро, а экипаж и дальняя дорога не особо располагали к романтике, так что я должен был ей хотя бы это за то, что она поехала туда со мной.

А на следующий день с утра пораньше отправился на встречу с клиентом. Это было одно из тех дел, что я выбрал из писем в кабинете после встречи с Оболенским. У престарелой матери графа де Веласко воскресла любимая собачка.

Глава 7

Особняк графа де Веласко стоял под дворцовым холмом, в старом квартале, минутах в пятнадцати от посольства, если идти не спеша. Я так и шел, не спеша, с саквояжем в руке. Хоня шел рядом, по-кошачьи независимо: то отставал у лотка с рыбой, по старой памяти, то обгонял меня на полквартала и ждал на углу.

Слуга у ворот увидел его раньше, чем меня, и сделал два шага назад, под арку. Там и остался, пока я называл себя и того, кто меня звал. Говорили здесь, разумеется, по-иберийски, и русского можно было даже не ждать.

Граф вышел ко мне во двор сам. Патио с фонтаном, галерея на деревянных столбах, кадки с лимонами. Рамиро де Веласко оказался сухим человеком за пятьдесят, в домашнем сюртуке, с седыми висками и загаром только на лице и кистях рук. Он поклонился, покосился на кота и повел меня в кабинет на первом этаже, окнами во двор. Хоня вошел следом и лег у двери, головой к коридору.

— Благодарю, что откликнулись, — сказал граф, когда мы сели. — Мне говорили, что вы берете не всякое письмо. Я сразу к делу, если позволите. Мою мать обманули.

— Слушаю.

— Весной умерла ее собака. Пепа. Четырнадцать лет при ней, спала на ее постели, ела с ее тарелки. Мать слегла. Я был в это время в поместье, на севере, и вернулся только через месяц.

— И что застали дома?

— Застал собаку живой. — Он сжал губы. — Мать говорит, что Пепу ей вылечили и привезли назад. Что благодетель ее выходил.

Между чернильницей и стопкой писем на столе поблескивала бронзовая собачка в кулак величиной, с острыми ушами и задранным хвостом.

— Вы сами видели ее мертвой? — спросил я. — Не со слов?

— Я ее хоронил. Своими руками, в саду, под апельсиновым деревом. Я проверял могилу, когда вернулся. Трава на ней не тронута, камень лежит, как я его положил.

— Тогда у вас в доме другая собака.

— Разумеется, другая, хотя на вид действительно почти не отличишь. Это я понял уже давно, и мне не нужен был для этого эксперт. — Он сказал это без обиды, скорее устало. — Мне нужно другое. Мне нужно понять, что с матерью.

Я поставил собачку на место, ушами к нему.

— Расскажите по порядку. Почему вы поняли, что собака другая? Это то, о чем вы писали в заявке?

— Да, кошки. — Граф чуть наклонился вперед. — Пепа, настоящая, не выносила кошек. Гоняла их по всему кварталу, соседи жаловались. Наша кухарка двенадцать лет держала свою кошку на кухне и не выпускала, пока Пепа была в доме. А эта, едва кошка покажется, лезет под шкаф и сидит там, пока ее не вытащат.

— Это все?

— Есть еще, — он замялся, — но это не совсем про собаку. Мать спит до обеда, мерзнет. В августе, в Магерите, она просит жаровню к ногам. За эти месяцы она сдала сильнее, чем за весь прошлый год. Врач разводит руками, говорит, возраст, но я не верю, она всегда была боевой и очень активной, никаких болезней не обнаружили, она не могла вот так просто состариться. Ну, возможно, могла бы, но я уверен, что нет.

— Ей сколько?

— Восемьдесят два. Но еще полгода назад она каждое утро выходила на пробежки, пускай и недолгие, а теперь даже из комнаты не выходит.

— Еще что-нибудь?

Граф помолчал.

— Да, совсем странное. Она не помнит, что Пепа умирала, хотя стояла рядом, когда я ее хоронил. Не то что не хочет говорить, а просто не помнит. Я один раз попробовал: сказал, мол, мама, помнишь, весной, а она заявила, что Пепу выходили. Она будто бы не хочет вспоминать правду.

— Кто привел в дом человека, который все это устроил?

— Мать распорядилась сама. Через управляющего. Я в это время был на севере, я уже говорил. Мать зовет его благодетелем, но вообще его зовут Сото. Имя не помню. Платил ему управляющий, записи у него.

— Чего вы хотите от меня, граф?

— Чтобы обман раскрыли. — Он выпрямился. — И чтобы до матери это не дошло без душевной травмы. Вот мое условие, и оно главное. Ей восемьдесят два года. Я не стану отнимать у нее собаку второй раз.

— Хорошо, — сказал я. — Прежде чем я что-то скажу, мне нужно увидеть вашу матушку и собаку. И понадобится одна проверка. Простая. — Я кивнул на дверь. — Для нее я привел его.

Граф повернулся к двери и разглядел Хоню как следует, невольно вздрогнув.

Графиня принимала в южном крыле, в комнате с закрытыми ставнями. На улице было под тридцать, несмотря на конец августа, а здесь у ее ног тлела артефактная жаровня.

Донья Инес де Веласко сидела в кресле у окна. Кожа у нее была восковая, на висках и на кистях рук проступали вены, запястья торчали из кружевных манжет, тонкие, острые.

Но держалась она прямо, не касаясь спинки, голову несла высоко. Волосы, совсем белые, были уложены волосок к волоску, платье без единой складки. У нее на коленях устроилась рыжая собачка с острыми ушами и следила за дверью.

— Рамиро, кто это с тобой? — спросила графиня. Голос у нее был слабый, но уверенный. — Ты обещал мне гостя, а привел человека с саквояжем. Он доктор?

— Он мастер, мама. Из русского посольства. Я тебе говорил. Он пришел осмотреть Пепу.

— А, ты опять об этом. — Она подняла на меня глаза, и в них ничего болезненного не было. — Подойдите, сеньор. Я хочу, чтобы вы познакомились с Пепой. Это она. Она вернулась ко мне.

Я подошел и поклонился. Граф остался у платяного шкафа, у стены. Пепа покосилась на меня, зевнула и снова уставилась на дверь. Горничная у двери переступила с ноги на ногу.

Тут в дверь вошел Хоня.

Пепа увидела его первой. Она взвизгнула так, что горничная вздрогнула, сорвалась с колен графини и забилась под кресло, в подол, и оттуда зашлась мелким визгом.

Хоня остановился посреди комнаты и сел, вообще никак не показывая агрессии.

Он, конечно, был далеко не похож на обычную кошку. В холке мне выше колена, лапы толстые, тяжелые. Орихалк под ставнями отливал темной зеленью, шерстинки на боках лежали ряд к ряду, уши торчком. Глаза из дымчатого камня слегка поблескивали в темноте, длинный хвост плавно качался в воздухе. Такой вполне мог бы испугать и человека.