Хозяин Волшебной Лавки. Том 9 (СИ). Страница 16

Но я сильно сомневался, что настоящую Пепу с ее ненавистью к кошачьему роду это остановило бы.

— Хоня. На шкаф, — сказал я по-русски.

Он не прыгнул. Он оторвался от ковра всеми четырьмя лапами сразу, плавно поднялся по воздуху и опустился на верх платяного шкафа, в метре над головой графа. Там он сложил лапы под себя и замер.

Пересобрать Хоню с использованием материалов из куклы-киллера Кузи было одним из лучших моих решений, благодаря которому Хоня не только научился летать и прибавил в размерах, но и по силе сравнялся с каким-нибудь ягуаром, а то и львом. Он уже далеко не раз выполнял роль Семы, прикрывая меня во время частных расследований.

Граф отступил на шаг. Горничная прижала ладонь ко рту.

Графиня даже не шевельнулась. Она разглядывала Хоню снизу вверх, и у нее на лице было то, чего я не ждал: любопытство.

— Какой красивый, — сказала она. — Чем вы его кормите?

— Ничем, донья Инес. Он не ест. Он механический.

— Как чудесно… — Она протянула руку вниз, под кресло, и собака ткнулась ей в ладонь мокрым носом. — Пепа, девочка. Ты чего? Это же кот. Ты их никогда не боялась. Ты их…

Она нахмурилась. Между бровями легла складка. Я ощутил резкий толчок маны, проскочивший между хозяйкой и питомцем. Складка разошлась. Графиня договорила совсем другое:

— Ты просто устала, девочка. Иди ко мне.

Она подняла собаку на колени и стала гладить ее по спине, от ушей до хвоста, ровно и спокойно.

Граф подозвал меня и наклонился к уху.

— Вам этого достаточно? — спросил он вполголоса.

— Достаточно. Теперь мне нужно исследовать повнимательнее саму собаку, — сказал я так же тихо.

Я присел перед креслом на корточки и протянул руку к Пепе. Она прижала уши, но позволила себя тронуть. Я провел ладонью по голове, по шее, и нашел ошейник. Тонкий ремешок с медной пряжкой, пальцы быстро нащупали медальон. Круглый, с монету, гладкий.

Это точно был артефакт. Работа нынешняя, не старая, контуры положены грубовато, но так как ментальный эффект должен был быть довольно незначительным, этого хватало.

И от графини, через ее ладонь на собачьей спине, в медальон и в собаку текла мана. Тонкий, ровный, ощутимый ток маны. А маны в этой женщине было много больше, чем положено человеку, который никогда не был магом.

Принцип работы медальона я прочитал еще минут за пять. Медальон подгонял поведение собаки под то, что хозяйка о ней помнила, а также тушил в хозяйке сомнения, и платила за все сама донья. Просто в ее случае из-за слишком большого для обычного человека объема маны и внушение оказалось сильнее, чем должно было быть, и урон телу графини — выше.

— Граф, — сказал я, поднимаясь. — Оставьте нас с вашей матушкой на несколько минут. И горничную заберите.

Он взглянул на мать, кивнул мне и пошел к двери. Горничная шагнула за ним. Я поднял голову к шкафу, и Хоня стек с него вниз, по воздуху, прошел между графом и дверным косяком и вышел следом, не коснувшись ни того, ни другого.

Дверь закрылась. В комнате остались я, графиня и собака. Я взял стул от стены и сел напротив кресла, так, чтобы ей не надо было поворачивать голову.

— Расскажите мне про Пепу, донья Инес. Если не трудно.

— Что же тут трудного. — Она улыбнулась. — Она у меня четырнадцать лет. Муж привез ее щенком из Барсино, в кармане плаща, за полгода до того, как умер. Сказал: вот тебе компания, когда меня не станет. Он всегда шутил так, что не поймешь, шутит ли.

— Четырнадцать лет без разлуки?

— Почти. Этой весной она хворала, и ее у меня забирали. Ненадолго. Рамиро как раз уехал, и некому было… — Она провела рукой по собачьей спине. — Ее отвезли к хорошему человеку. Он ее выходил и привез обратно.

— Что за хворь?

— Старость, наверное. Она плохо ела. Все больше спала. Потом перестала вставать.

— И долго ее не было?

Графиня задумалась. Я ждал.

— Недели две. Или… — Она отвела глаза к закрытой ставне. — Я помню сад. Было уже тепло. Рамиро стоял под апельсиновым деревом с лопатой, и я подумала, зачем ему лопата, он ведь не садовник. Я спустилась к нему, он что-то говорил, а я…

Опять складка между бровями, опять всплеск из-под ее ладони, лежащей на шее собаки. Складка разошлась.

— Сад давно надо проредить, — сказала графиня ясно и спокойно. — Апельсины мельчают. Вы заметили, какие они стали мелкие?

— Не заметил. Я мало понимаю в апельсинах.

— Вы же русский, конечно. У вас их нет. — Она чуть улыбнулась. — А Пепа вернулась и снова прекрасно себя чувствует. Все, как было.

— Совсем все?

— Не совсем. — Голос у нее не дрогнул. — Она стала пугливой. Раньше она не боялась ни людей, ни лошадей, ни котов. Теперь даже от хлопка двери вздрагивает. Но это пройдет. Это тоже старость… наверное.

Про себя я назвал это другим словом, и слово было нехорошее.

— Собаки отходчивы, донья Инес. У нее будет время.

— И еще, сеньор. — Графиня понизила голос. — Не говорите Рамиро, что я как-то особо больна. Он и так ходит вокруг меня с таким лицом, будто уже выбирает место на кладбище. Это возраст. В моем возрасте все мерзнут и все много спят.

Я кивнул.

По сути эффект артефакта был не таким уж и плохим, если не учитывать сам факт обмана и наживания на человеческом горе. Убрать нужно было только одно: то, что он настолько вредил самой графине.

— Донья Инес, у Пепы на ошейнике медальон. Он разболтался на колечке, пряжка сточена. Один рывок, и она его потеряет. Позвольте мне его снять и закрепить медальон. Это недолго, я сделаю здесь же, в доме.

Она перевела взгляд с меня на собаку и обратно.

— Медальон тот человек велел не снимать.

— Он прав. Снимать его не надо. Надо один раз закрепить, чтобы он не снялся сам. После этого его можно будет не трогать годами.

— Хорошо. — Она подняла собаку на руки и прижала к себе. — Но Пепу я вам не дам. Снимите медальон, а ее оставьте мне. И верните поскорее, сеньор. Она без него не привыкла.

Я расстегнул пряжку. Ремешок соскользнул с собачьей шеи, медальон лег мне в ладонь, теплый.

В кабинете граф сдвинул бумаги на край стола и подвинул мне лампу. Я раскрыл саквояж. Мастерской, какую я привык иметь, здесь не было: Лавка спала, но мне это и не было особо нужно. Дело было не то, чтобы сложным.

Медальон я положил на кусок замши. Медь, литье, по ободку насечка для вида. Внутри лежало множество контуров, как и в любом артефакте, влияющем на разум, но их структура была банальной. Переписать такое было не сложно.

Граф сел напротив и первые минуты молчал. Хоня лег у двери и следил за его руками.

— Что вы нашли? — спросил граф наконец. — Скажите прямо. Это подделка?

— Подделка в том смысле, что собака не ваша, да. Это вы и без меня знали. — Я не поднимал головы от замши. — Вещь настоящая, и я не думаю, что стоит ее убирать. Просто настроить.

— Не понимаю.

— Медальон действует на разумы хозяйки и питомца. Собаку заставляет вести себя так, как помнит хозяйка, хозяйку заставляет не сомневаться в том, что собака та самая. Поэтому она и не помнит, как Пепа умерла. Медальон стирает мысль об этом каждый раз, когда она к ней подходит. И питается маной вашей матери, из-за этого она так похудела и вечно мерзнет.

Он встал.

— Эту дрянь надо уничтожить!

— Нет.

Голос у меня при этом не изменился, и громче я не стал. Он остановился.

— Если снять медальон, ваша мать через день увидит у себя на коленях чужую собаку. А через два вспомнит сад и вас с лопатой. Вы этого хотите?

Он молчал.

— Я поставлю в медальон ограничитель. Вот сюда. — Я показал ему иглой место на обороте, где он все равно ничего не разглядел бы. — Эффект ослабнет настолько, что она перестанет из-за этого страдать, максимум будет чуть дольше спать и чуть больше есть. На ее здоровье это больше не отразится.

— А собака?

— Да, собака. Хотя эффект ослабнет, он не исчезнет резко, и потому сохранится некое остаточное воздействие, которое будет постепенно сходить на нет, как для собаки, так и для графини. Через пару недель, максимум месяц, она постепенно придет к тому, что это — не Пепа, но это будет плавный переход, не такой травмирующий. К тому же я совсем не исключаю, что по мере того, как она перестанет видеть в этой собаке Пепу, а собака перестанет вести себя как Пепа, привязанность графини к ней не исчезнет. Все-таки она ведь действительно похожа на Пепу.