Хозяин Волшебной Лавки. Том 9 (СИ). Страница 12

— Марисоль, — Я застегнул сюртук. — Было приятно работать. Надеюсь, по службе мы с вами больше не пересечемся. Всего доброго.

Я сказал это с поклоном и так любезно, как умел.

Улыбалась она по-прежнему. Глаз улыбка больше не касалась. Она села обратно в кресло, взяла перчатки со столика и натянула одну, рывком, до самого запястья.

Секретарь перевернул еще страницу. Я вышел в коридор, повернул направо и пошел к себе.

Кабинет мне дали на первом этаже, в дальнем крыле: окно в сад, стол, два шкафа с бумагами, небольшой верстак, который я поставил сам, для мелких работ, и дверь в соседнюю комнату, где помещался секретарь. Больше мне было не нужно, главная моя работа все равно происходила либо на выездах, либо в основной мастерской.

Секретаря звали Фома, ему было под пятьдесят, и он служил в посольстве дольше, чем Оболенский.

— Петр Алексеевич. — Он вошел со стопкой в обеих руках. — Почта. Письма отдельно, магограммы отдельно. Срочного ничего, иначе я бы нашел, куда вам послать.

— Сколько?

— Двадцать три письма и семь магограмм. Из писем половина счета и циркуляры. Благодарности я пометил карандашом, чтобы вы не тратили время.

— Благодарю. Если у вас нет больше дел на сегодня, можете идти домой. Я все закрою, когда тут закончу.

— Благодарю, Петр Алексеевич.

Он положил стопку на стол и ушел к себе.

Письма были те, что обычно. Просьбы посмотреть вещь: пять, из них три из Магерита, одно из Барсино и одно из города, названия которого я не знал и полез в атлас.

Благодарности за законченное: семь, одна от человека, с которого я не взял денег, и он прислал вместо них банку оливок из своего сада. Еще две бочки таких же оливок были посланы на мое имя в посольство. Два приглашения на приемы, оба уже прошли. Счета.

Магограммы были короче, и одна из них была от Зои.

«Лавка закрылась на сон. Месяц, может чуть больше. Леонид справляется. Илья тоже. В целом все отлично. Очень ждем вашего возвращения. З. Г.»

Волноваться было не о чем, и это я знал раньше Зои. Знал от самой Лавки: в начале августа, через часы, ночью, когда Варя спала, она предупредила, что накопила на новое большое расширение, и что мне, пожалуй, лучше не ждать голоса в часах до конца сентября. Поэтому молчание в заливе меня не пугало, хотя привыкал я к нему тяжелее, чем думал.

За эти месяцы ко мне в посольство приходило немало людей, и половина из них была дворянами. Со временем, и довольно быстро, на самом деле, через них в Лавку пошли вещи. Сначала из Иберии, по старому каналу Мендосы. Потом из Франции, через человека, которого я встретил на одном приеме и которому через месяц спас жизнь от взбесившегося пылесоса. Потом из Римской империи, через его зятя…

Зоя писала мне об этом коротко и сердито, не экономя на стоимости магограмм: ящик, ящик, два ящика, продано, продано, опять ящик. Вскоре клиенты в Лавке начали появляться не только грозовские. Весной она написала, что к ней ездят из Новограда и из Москова, и что она наняла человека, потому что вдвоем с Ильей они перестали успевать. Так в Лавке появился Леонид. В глаза я его не встречал но, судя по письмам Зои, работником он был ответственным и очень старательным, так что я не волновался.

В результате на третье больше расширение они накопили быстрее, чем в прошлый раз мы накопили на второе, при том что ресурса маны на него было нужно где-то раз в семь больше. Мне уже не терпелось вернуться в расширившуюся еще раз Лавку. Уверен, она станет совершенно невероятной.

В остальном письма были совершенно обычными, кроме одного. В стопке писем, под счетом переплетчика, лежало письмо, которого я не ждал. Почерк на нем Ларин, крупный, с нажимом.

Лара начинала: они скучают, оба, страшно, Коля не признается, но скучает тоже, она видит. Они очень жалели, что им не удалось проститься с нами в октябре, потому что тогда они еще были в свадебном путешествии, и тем ценнее было то, что я сумел добраться до их свадьбы, хотя Варя потом рассказала им, в каком именно я был состоянии.

Держа письмо в руках, погрузился в воспоминания об арке из гнутого дерева, озере под серым небом, листья в корзинах, Ларе с красной веткой в волосах и Семе, что настолько нервничал перед предложением Асе, что попросил меня остаться рядом. Хотя я тогда и правда был не в лучшем состоянии, определенно, я ни на секунду не пожалел, что поехал тогда с ребятами, а не лег спать. Такие воспоминания были бесценны.

Дальше писал Николай, я понял по почерку.

В начале осени они приедут в Магерит. Вдвоем. Повидаться с нами и сообщить одну новость, важную, о которой не хотят писать в письме и тем более в магограмме, потому что такие вещи обычно говорят в глаза, а ждать до нашего возвращения им невмоготу.

Письмо я положил на стол и посидел, барабаня пальцами по столу. Что это может быть за новость, я, разумеется, представлял, и если был прав, то как минимум Варя о таком действительно должна была узнать от брата и невестки.

Потом я взял перо.

Благодарственным письмам ответил всем, по два-три слова каждому, человеку с оливками чуть длиннее. Из пяти просьб отобрал три: Магерит, Барсино и тот город из атласа, где, если верить письму, у вдовы ювелира в шкатулке лежало что-то, что светилось по ночам и не давало спать соседям. Двум другим написал, что не возьмусь.

Из посольства я вышел в седьмом часу. Караульный у подъезда отдал честь, я кивнул ему. Ворота за мной закрылись.

Магерит к вечеру оживал. Днем, с двух до пяти, город спал, в августе особенно: ставни закрыты, лавки на засовах, на улицах только собаки и приезжие. К шести открывалось все.

На площади перед посольством уже выставили столы, из переулка тянуло жареным перцем, мальчишки несли корзины с хлебом, двое музыкантов настраивались на углу: один уже играл, второй еще искал смычок.

Домой было пять минут пешком. Квартира, которую посольство дало нам на год, занимала весь второй этаж старого дома за углом от площади: пять комнат, потолки в четыре метра, балкон, с которого было видно полгорода, и кухня, в которой Варя научилась готовить где-то тридцать иберийских блюд, и настолько вкусно, что, если бы не беготня с расследованиями, я бы точно за этот год поправился килограммов на десять.

Варя сейчас была там. Но до восьми был час с лишним, можно было куда-нибудь заскочить.

У поворота на нашу улицу был магазин, в котором продавали бумагу: рисовальную, плотную, по листу и по десять. Варя заходила туда раз в неделю, брала в руки один лист, самый плотный, и клала обратно. Я знал, что она считала эту бумагу слишком дорогой, но после возвращения с такого сложного для нас обоих задания я был более чем настроен ее побаловать.

Я свернул к магазину.

А потом, в восемь, нас ждал долгожданный ужин с Марком и Азалией. Нормально поговорить с Жаровым в Улиссее нам не удалось, в столицу мы поехали разными путями, и сегодня, наконец, нам должен был выпасть шанс пообщаться и узнать, как ребята жили в этот год.

Глава 6

Ресторан стоял в трех кварталах от площади, в доме, у которого первый этаж был из рыжего камня, а второй и третий из кирпича; камень был старше кирпича лет на триста. Внутри сводчатый зал, столы между колоннами, лампы на цепях.

Варя вошла первой, сказала что-то человеку у дверей по-иберийски, и он повел нас к столу у стены, в нише под окном. Мы были здесь с ней уже раз двадцать, и почти каждый раз нас сажали сюда же.

Сели так: мы с Марком у стены, рядом, он справа от меня, Варя напротив меня, Азалия напротив него. Азалия села, положила на стол очки, которые до этого были у нее на лбу, и сказала, ни к кому не обращаясь, оглядывая зал:

— Вы знаете, что здесь была монетная контора? Четырнадцатый век, еще до того, как дворец перенесли на холм. Внизу, под нами, подвал с клеймами, его замуровали, когда контору перевели к дворцу. Я поэтому и выбрала это место, хотела посмотреть.

— Так это же наш ресторан, — сказала Варя. — Мы сюда часто ходим. Но я тут год живу и про контору первый раз слышу.