Уездные тайны или провинциальный детектив (СИ). Страница 6

Рядом стоял тот самый старик с саквояжем, которого я увидела перед тем, как вновь отключиться. Доктор, отчего-то решила я. Почему? Видимо, вид у него был одновременно и важный… и раздражённый.

У окна мялась девушка – та, с корытцем. Красные, распухшие от слёз глаза, мокрый передник. Похоже, до сих пор не определилась, считать ли меня чудом, бедствием или посланием преисподней.

Я не шевелилась и молчала, они тоже. Это молчание длилось, может быть, секунды три. Но в подобных обстоятельствах и три секунды умеют растягиваться в очень приличную вечность.

Первой заговорила не я.

– Очнулась, – шёпотом произнесла пожилая женщина и судорожно перекрестилась на образа.

Я смотрела на неё и чувствовала, как где-то под рёбрами начинает неприятно тянуть. Это не было болью в прямом смысле. Я не знала эту женщину, ничем не была ей обязана и вообще оказалась здесь против собственной воли. И всё же от её взгляда хотелось отвернуться.

Старик тем временем шагнул к кровати, откинул край одеяла и без всяких вступлений взял меня за запястье. Ну да, доктор. Пальцы у него были сухие и неожиданно тёплые. Держал он руку крепко, привычно, совершенно не интересуясь моим мнением, словно я одновременно являлась пациенткой и… предметом мебели. Подушечка большого пальца легла на лучевую артерию, взгляд доктора скользнул куда-то в сторону, губы чуть шевельнулись – считал. Я невольно начала считать вместе с ним. Пульс частый, слабоватый, но ровный. М-да… видимо профессиональная деформация…

Доктор отпустил запястье, нахмурился, наклонился ближе, и прежде, чем я успела отшатнуться, большим пальцем оттянул мне нижнее веко.

– Ну-с… – протянул он, изучая мой глаз с таким вниманием, будто ожидал обнаружить там ответ на все вопросы мироздания. – Взгляд довольно осмысленный.

– Какая неожиданность… – хрипло съязвила я.

Все трое вздрогнули. Я мысленно выругалась. Сарказм – это, конечно, прекрасное средство самозащиты, но не в ситуации, когда ты лежишь в чужой постели, в неизвестном теле и вообще, возможно, в другом столетии, а может, и реальности.

Доктор смерил меня взглядом.

– Голос ослаб, но язык при ней, – произнёс он, и в этой фразе было столько профессионального недовольства, будто отсутствие языка он находил более удобным вариантом. – Голова кружится?

– Да, – я осторожно пошевелилась, и комната тут же качнулась, словно подтверждая диагноз.

– Тошнота?

– Немного… – протянула я, прислушиваясь к себе.

– Боль в груди? В голове?

– Голова тяжёлая… и слабость.

– Память?

Вот тут я посмотрела на него уже внимательно. Он задал вопрос буднично, но слишком… своевременно. Значит, либо видел подобные состояния, либо… сам не уверен, что нужно спрашивать.

– А что с моей памятью? – поинтересовалась насторожённо.

Женщина у кровати побледнела так резко, что голубоватые жилки у висков проступили ещё отчётливее. Доктор же, напротив, будто слегка оживился: глаза за стёклами очков блеснули, подбородок приподнялся.

– Это я у вас спрашиваю, сударыня.

Сударыня? Прекрасно. Уже чувствую, как вписываюсь в эпоху.

– Я… помню, что мне было очень плохо, – медленно проговорила, выбирая слова так осторожно, как будто шла по хрупкому льду. – Жар. Слабость. Потом… темно.

Это звучит достаточно правдиво, чтобы не было похоже на откровенную ложь. Кто бы ни была эта девушка до меня, болела она, судя по ощущениям тела, серьёзно.

Доктор покивал. Не одобрительно, а так, словно сверял услышанное со своей версией.

– Горячка, – сказал он, обернувшись к пожилой женщине. – Истощение, обморочное состояние, почти остановка сердечной деятельности. Утверждать, что опасность окончательно миновала, пока не стану. Но… вот, как видим… – Он многозначительно развёл руками.

Девушка у окна шумно всхлипнула и тут же зажала рот ладонью.

Пожилая женщина резко встала.

– Ольга, – сказала она тихо и так напряжённо, что у меня пересохло во рту. – Душа моя… ты меня узнаёшь?

Ольга. Я уже слышала это имя там, на лестнице, перед новым обмороком. Но одно дело – услышать чужое имя при потере сознания и совсем другое – столкнуться с ним лицом к лицу, когда на тебя смотрят глаза человека, для которого это имя означает всё сразу: родство, заботу, страх, бессонные ночи, потраченные силы, надежду… почти утраченную и внезапно возвращённую.

Я очень не хотела лгать и ещё меньше хотела говорить правду по типу… Здравствуйте, я Ирина Миронова, сорок два года, судебно-медицинский эксперт из Москвы, вероятно, умерла… или… почти умерла при токсикологическом эксперименте, а теперь каким-то дьявольским образом сижу в теле Ольги… вашей… дочери…

Да. Исключительно удачное начало знакомства.

Я посмотрела на женщину. На её узкие, сухие руки с выпуклыми голубыми жилами. На тёмное платье, тщательно заштопанное на рукаве так аккуратно, что это было заметно только тому, кто по долгу службы привык подмечать детали. На ленту у чепца, потёртую на сгибе. Не богатая, но и не бедствующая. Живут не впроголодь, скорее… бережливо. И на лице – тот самый страх, который бывает только у тех, кто уже слишком многих потерял.

– Узнаю, – тихо и весьма неубедительно произнесла я.

Женщина зажмурилась на миг, будто эта фраза причинила ей физическую боль.

– Слава богу, – прошептала она.

– Я же говорил, не следует впадать в излишнюю истерию, – пробасил доктор, хотя я сильно подозревала, что ещё недавно сам мысленно составлял свидетельство о смерти. – Организм молодой, хотя и крайне ослабленный. Иногда природа даёт удивительные задержки жизненных проявлений.

Я чуть не спросила, часто ли природа, по его опыту, запаздывает с жизненными проявлениями настолько, что человека успевают положить в подклеть и накрыть тряпкой, видимо, готовя к отпеванию. Но… сдержалась.

Надо было слушать, собирать информацию. Надо не забывать, что истерика – плохой метод расследования, даже если объект расследования – ты сама.

Пожилая женщина снова села и, поколебавшись, осторожно положила ладонь поверх моей руки. Пальцы у неё были сухие и очень тёплые.

– Ты нас смертельно напугала, Оленька, – сказала она. – Совсем...

Оленька. Уменьшительное, домашнее. Значит, очень близкий человек. Наверняка мать…

– Я… простите меня, – выговорила, и это прозвучало страшно нелепо. Словно я извинялась за дурной тон, а не за воскрешение… в чужом теле.

– Что ты, деточка, что ты, – быстро проговорила она, и в голосе её зазвенели слёзы. – За что ж тебя простить? Лежи. Только лежи и не вставай. Матрёнка! Не стой столбом, принеси воды.

Ага. Матрёнка. Уже хоть чьё-то имя.

Девушка у окна метнулась к столу так поспешно, что едва не опрокинула стул. Пока она наливала воду из кувшина в стакан, руки у неё дрожали так, что половина воды выплеснулась на пол.

Я взяла поданный стакан и едва не выронила его сама. Рука была маленькая, тонкая, слабая – не моя... никак не привыкну. Я опять невольно уставилась на пальцы и тут же отвела взгляд, чтобы никто не заметил.

Вода была холодная, чуть железистая на вкус. Не из больничного кулера и не из водопроводного крана. Другая.

– Благодарю, – сказала и тут же заметила, как доктор поднял бровь.

Что ещё? Не так произнесла? Не тем тоном?

Это был очень неприятный момент: впервые я ясно почувствовала, что опасность не только в чудовищности самой ситуации, но и в мелочах. В словах, в интонациях, в том, как я сижу, как спрашиваю, как… молчу. Мне придётся играть роль, о которой я не знаю почти ничего.

Прекрасно. Просто прекрасно.

– Полагаю, теперь, когда опасность миновала, – сказал доктор тоном человека, которому очень хочется завершить визит достойной фразой, – можно говорить о чрезвычайном, но всё же благополучном исходе. Однако… режим должен быть самый строгий. Покой, тёплое питьё, лёгкая пища. Ни прогулок, ни, разумеется, возвращения к вашим… обязанностям, барышня.

Он произнёс последнее слово так, будто заранее ожидал возражений. А я бы, возможно, и возразила… Если бы понимала, по какому… поводу.