Уездные тайны или провинциальный детектив (СИ). Страница 7

– К каким именно обязанностям? – спросила, прежде чем успела себя остановить.

Все трое посмотрели на меня так, словно я поинтересовалась, кто нынче правит страной.

Пожилая женщина первой пришла в себя.

– Ольга… – начала она осторожно. – Племяша…

Хм-м… значит тётка. Я поняла, что ошиблась с определением ролей и опустила взгляд на одеяло, изображая замешательство, хотя на самом деле лихорадочно перестраивала картину происходящего.

– Я не так выразилась, – быстро выдохнула я, потёрла висок и позволила лицу поморщиться от вполне настоящей боли. – Мне кажется… я немного путаюсь. Голова тяжёлая, мысли словно расползаются.

– Разумеется, разумеется, – подхватил доктор почти с облегчением и даже поднял указательный палец, словно читал лекцию. – После столь продолжительной горячки, изнурения и обморочного состояния временное помрачение или спутанность мыслей совершенно естественны. Более того, я бы счёл удивительным полное отсутствие подобных явлений.

Он выпрямился, явно довольный тем, что хаос удалось загнать в рамки диагноза.

– Ничего страшного, – мягко сказала… получается, что тётушка. – Ты дома. Всё хорошо. И говорить тебе сейчас вовсе не нужно.

Дома…

Одно короткое слово неожиданно причинило боль намного сильнее, чем вся сегодняшняя чертовщина вместе взятая. Потому что для неё – да. Для неё всё было просто. Племянница, чуть не умершая от горячки, лежит у себя дома. Вот доктор, вот перепуганная девка, вот печь, вот кувшин с водой, вот привычные стены… А для меня дома больше не существовало в радиусе досягаемости.

В комнате стало тихо. Доктор защёлкнул саквояж. Матрёнка, всё ещё косясь на меня так, будто я могла в любой момент снова перейти в не вполне человеческое состояние, вытирала с пола воду подолом передника.

– Простите… – начала осторожно, следя за лицами. – Я правда очень слаба и, кажется, совсем потеряла счёт времени. Скажите, какой сегодня день?

Это был разумный вопрос. Достаточно разумный, чтобы не вызвать подозрений. Человек после тяжёлой болезни вполне мог потерять счёт времени.

– Второе апреля, – ответил доктор.

Хм… ну что же, пойдём дальше.

– Какого года? – продолжила я.

Матрёнка ойкнула. Доктор раздражённо поджал губы.

– Тысяча восемьсот семьдесят седьмого, сударыня, – произнёс он отчётливо, как для особенно туповатого ученика.

Тут надо отдать должное моей выдержке. Я не закричала, не расхохоталась, не попыталась немедленно умереть вторично, чтобы не продолжать знакомство с этой информацией. И даже не предприняла попытку потерять сознание, хотя организм явно рассматривал такую возможность.

Я просто уставилась на него. Пожалуй, слишком долго, потому что пожилая женщина вдруг наклонилась ко мне ближе.

– Доктор… – прошептала она.

– Ничего, ничего, Ираида Степановна, – поспешно сказал доктор, но уже не так уверенно. – Удивление естественно: бредовые остатки, переходное состояние. Нельзя ждать немедленного полного порядка в мыслях.

Я перевела взгляд на окно: за мутным стеклом серел апрельский день. Никаких машин, никаких проводов. Ни малейшего следа современного мира. Только голые ветви, почерневший снег у небольшого забора и какая-то женщина в платке, несущая вёдра на коромысле.

Мне стало по-настоящему дурно. Виски заломило, перед глазами потемнело.

– Только не опять, – почти сердито сказал доктор и сунул мне под нос что-то резкое.

Нашатырь. Боже, ну хоть что-то в этом мире стабильно.

Я отшатнулась, закашлялась и, к своему же удивлению, окончательно пришла в себя. Во всяком случае, настолько, чтобы не лишиться сознания… снова.

– Вот и прекрасно, – буркнул мужчина. – Без излишеств.

Пожилая женщина – так получается, моя тётка – погладила меня по руке.

– Лежи, душа моя. Не думай сейчас ни о чём.

Как будто это можно было организовать по приказу.

Доктор ещё раз ощупал мне лоб, велел мерить пульс утром и вечером, следить, чтобы больная не вставала без нужды, не волновалась, не читала и не «утруждала мозг сверх меры».

На этом месте я едва не фыркнула. Мой мозг уже был утруждён сверх всякой меры самим фактом происходящего.

Когда он, наконец, собрался уходить, я решилась на ещё один вопрос.

– Простите, доктор… – произнесла тихо.

Старик остановился и медленно обернулся. По лицу было видно: он уже подозревает, что ничего хорошего за этой фразой не последует.

– Какая у меня фамилия? – спросила я с самым невинным выражением лица.

Но мужчина лишь поражённо молчал, а тётка тихо ахнула.

Глава 4

Я мысленно выругалась второй раз за десять минут.

Потрясающе, Ирина Сергеевна, браво. Тоньше нельзя было?

– Васильчикова, разумеется, – нервно ответил доктор. – Ольга Алексеевна Васильчикова.

Ольга Алексеевна, значит… Я кивнула, будто это что-то мне прояснило. Хотя на самом деле было понятно только одно: я действительно заняла чужое тело.

Доктор ушёл раздражённым. Его тяжёлые шаги ещё долго звучали в коридоре, потом скрипнула входная дверь, донёсся приглушённый женский голос, мужской ответ, лай собаки на дворе – и наконец дом словно выдохнул, избавившись от постороннего свидетеля.

С его уходом в комнате сразу что-то изменилось. Пока здесь находился врач, происходящее ещё каким-то образом удерживалось в знакомых рамках: больная, родственница, прислуга, диагноз, режим, рекомендации. Теперь же остались только мы трое: женщина, которая уже успела оплакать племянницу и вдруг получила её обратно; перепуганная служанка, всё ещё не до конца уверенная, что воскресшие барышни не кусаются; и я – человек, не являвшийся той, за кого его здесь принимали.

Матрёнка продолжала топтаться у двери, и украдкой посматривала на меня.

– Ступай, – сказала тётка не оборачиваясь. – И скажи на кухне Фене, чтоб бульон согрела. Да тише там, господи, будто базарный день.

Матрёнка сорвалась с места с явным облегчением. Когда дверь закрылась, – Ираида Степановна, если я правильно расслышала – заговорила не сразу. Сначала медленно повернулась ко мне всем корпусом, поправила съехавший край тёмной шали, потом стиснула ладони на коленях. На её лице застыло выражение, слишком хорошо знакомое мне по родственникам тяжёлых пациентов: человек уже разрешил себе надеяться, но пока ещё боится поверить в эту надежду целиком, потому что однажды она уже подвела.

– Оленька… – голос у неё вышел тихим и чуть хриплым. – Ты только меня не пугай, хорошо? Если чего не помнишь – так и скажи. Если болит – тоже скажи. Только не молчи и… – она осеклась, провела ладонью по складке платья и всё-таки подняла на меня глаза, – не смотри ты на меня так, словно впервые видишь.

Попала. Причём ровно туда, куда не надо. Именно так я на неё и смотрела.

– Простите, – выдохнула я, торопливо опуская глаза на одеяло. Пальцы сами смяли край простыни, мягкий от частых стирок. – Я правда будто… не совсем здесь. Всё как через туман.

– Это ничего, – поспешно произнесла она. – Это всё от болезни. Господь милостив, память вернётся. – Женщина перекрестилась. – Доктор сказал: спутанность. Да и не диво. Три недели ты у нас то в жару, то без памяти, то еле дышишь. Я порою ночью к постели наклонюсь и не пойму, жива ли ещё. Думала, сердце от горя не выдержит.

– Три недели?.. – Я медленно перевела взгляд обратно на неё.

– Почитай три. С того дня, как слегла. Сначала-то все решили – простуда, дело обычное. Тебя знобило, кости ломило, горло болело, а потом жар поднялся такой, что простыни хоть выжимай. Ночами бредила. То по-французски что-то говоришь, то стихи читаешь, то с кем-то споришь… а потом покойную маменьку звать начала. – На последнем слове она осеклась. Пальцы снова сложились для крестного знамения, только теперь движение получилось медленнее. – А дальше уж доктор всё меньше надежды давал.

Значит, это тело действительно болело. Сильно. И совсем недавно едва не умерло. Или умерло?.. Это многое объясняло, и ничего не облегчало.