Уездные тайны или провинциальный детектив (СИ). Страница 5

«Ну конечно, – мелькнуло с совершенно неуместной надеждой. – Может, у меня просто слух пострадал».

Приоткрыла дверь шире. Навстречу пахнуло ещё более сырым, но уже не спёртым воздухом. Он был смешан с дымом, известью и чем-то домашним – вроде бы кашей. За дверью начинался узкий проход, а слева круто уходила вверх деревянная лестница. Оттуда лился мутноватый желтоватый свет, и по стене плясала вытянутая тень.

Я ступила на первую ступеньку, потом на вторую, цепляясь рукой за толстые перила, частично отполированные многолетним касанием. Дерево было гладким посередине и занозистым по краям. На третьей ступени ноги вдруг подкосились, и меня повело в сторону; пришлось прижаться лбом к стене. Побелка холодила кожу, пахла известью и сыростью.

– Господи… – выдохнула я.

Собственный голос прозвучал настолько жалко, что захотелось рассмеяться, но сил не хватило даже на это. Я вообще нечасто прибегала к помощи высших инстанций. Особенно на работе. Но если уж очнулась в чужом теле, в каком-то деревянном склепе, можно было позволить себе экстренную апелляцию.

Наверху снова скрипнули половицы. Теперь шаги приближались; кто-то неторопливо шёл, чуть заметно подволакивая одну ногу, и каждый раз после более тяжёлого шага дерево отвечало коротким жалобным скрипом.

Меня вдруг накрыла совершенно нелепая смесь страха и раздражения. Человек наверху ещё не подозревал, что покойница в подполе пересмотрела жизненные приоритеты и решила вернуться. А я, в свою очередь, не знала вообще ничего: ни где нахожусь, ни кто сейчас появится, ни чьё лицо увижу, если найду зеркало, ни куда делось моё собственное тело, ни почему обычная рабочая смена превратилась в сюжет настолько дешёвого попаданческого романа, что я бы такой даже в поезд не купила. И странным образом злость помогла. Она была проще страха, понятнее и привычнее, за неё можно было уцепиться.

Я поднялась ещё на несколько ступенек, добралась до приоткрытой двери и толкнула её плечом. Дверь распахнулась с протяжным скрипом и глухо ударилась о стену.

Свет ослепил глаза. Не очень яркий, но после полумрака подклета было даже больно, так что я зажмурилась, качнулась и несколько секунд стояла, цепляясь пальцами за косяк.

Когда зрение немного прояснилось, я увидела девушку. Ей было лет шестнадцать, едва ли больше. Платок на голове съехал набок, из-под него выбились влажные пряди; рукава простой кофты были закатаны выше локтей, а щёки раскраснелись от работы. В руках девушка держала деревянное корытце, наполненное мокрым бельём, от которого пахло щёлоком и влажной тканью. Она посмотрела на меня сначала – совершенно спокойно. Вероятно, мозгу потребовалась немного больше, чем секунда, чтобы понять: кто появился из двери, ведущей вниз. А затем до неё дошло… Глаза девушки распахнулись, нижняя губа задрожала, лицо словно разом лишилось крови. Пальцы разжались и корытце рухнуло на доски с таким грохотом, что я вздрогнула. Вода выплеснулась широким веером, мокрые простыни и рубахи расползлись по полу белой бесформенной кучей.

– Ба-а-ары-ы-ышня! – завизжала она так, что у меня заломило в висках. Девушка отшатнулась, перекрестилась и, задыхаясь, выдавила: – Пре-е-святая Богородица!..

Пятясь, она зацепилась пяткой за низкий табурет, взмахнула руками и села прямо на пол. Но падение ничуть не уменьшило её религиозного рвения: девушка стала креститься ещё быстрее, и завопила уже без слов – высоким, пронзительным визгом, от которого где-то в соседнем помещении что-то с грохотом упало.

Я шарахнулась назад едва ли не сильнее неё.

– Да тихо ты! – прохрипела я, выставив перед собой обе ладони; пальцы дрожали, а в пересохшем горле снова запершило. – Живая я. Живая!

Фразу, конечно, можно было подобрать удачнее. Глаза девушки стали ещё больше. Она вдохнула – и завопила с удвоенной силой.

– Ну вот зачем я это сказала… – пробормотала я себе под нос.

Из соседней комнаты донёсся тяжёлый грохот, потом женский вскрик, мужской голос, и почти сразу затопали несколько человек – половицы затряслись под быстрыми шагами.

Я хотела двинуться навстречу, поднять руки и объяснить, что не являюсь восставшим мертвецом, упырём или кем там ещё полагается становиться после неудачного хранения в подполе, а всего лишь пострадала от цепочки профессиональных, медицинских и, судя по всему, онтологических недоразумений, но молодой организм решил, что на сегодня с него хватит.

Колени подломились. Я едва успела ухватиться за дверной косяк, ногти больно впились в дерево. Комната перед глазами качнулась, однако за те несколько секунд, пока сознание ещё держалось, я разглядывала её, с той пугающей ясностью, с какой иногда запоминаются детали места происшествия.

Низкий потолок, большая белёная печь, от которой тянуло остаточным теплом, тёмные иконы в углу... Деревянный стол, лавки, накрытый полотенцем самовар, рукомойник у стены. Окно с неровным стеклом, через которое пробивался бледный дневной свет… Дом… Старый… Не современный, но реальный.

Из противоположной двери первой выбежала пожилая женщина в тёмном платье и чепце. За ней показался сухой седой старик с потёртым саквояжем; кожа на его лице собралась глубокими складками, очки съехали на кончик носа, и даже с нескольких шагов от него тянуло лекарственными травами и табаком. Позади толпились ещё какие-то люди, но я уже не успевала рассмотреть их как следует.

Все замерли. Пожилая женщина посмотрела на меня, и её лицо начало меняться – медленно, страшно. Губы разошлись, пальцы вцепились в ворот платья, а кожа стала такой белой, что особенно ясно проступили морщины вокруг глаз и рта.

– Ольга… – выдохнула она.

Имя странно отозвалось во мне и заставило тело покрыться липким потом.

Ольга? Само имя не пробудило ни воспоминания, ни узнавания, вообще ничего, за что можно было бы ухватиться. Но… женщина произнесла его так, будто звала… меня.

Я открыла рот, собираясь спросить, кто такая Ольга, но комната снова поплыла. Белая печь вытянулась вверх, лица людей размазались светлыми пятнами, шум голосов словно отодвинулся далеко-далеко, за толстую стену. Чужое молодое тело, пережившее болезнь, смерть или что-то достаточно на неё похожее, окончательно решило, что впечатлений с него хватит. Пальцы соскользнули с косяка. А последним, что я успела почувствовать перед тем, как мир снова утонул в сером тумане, были чьи-то руки – крепкие, тёплые, живые, – которые подхватили меня у самого пола.

Глава 3

Снова я пришла в себя уже в постели – не в своей, разумеется, да и тело, судя по первому же осторожному ощупыванию под одеялом, тоже никуда не делось и по-прежнему принадлежало какой-то совершенно посторонней молодой женщине.

Впрочем, первые несколько секунд после пробуждения человек способен быть благодарен судьбе за такие мелочи, над которыми в нормальной жизни даже не задумывается. Под щекой была подушка, а не жёсткая доска; спину не сковывало холодом, наоборот, снизу грела тяжёлая, слегка слежавшаяся перина, пахнувшая полотном, пером и чем-то травяным. Над ухом никто не вопил и не крестился с таким рвением, словно ты, как минимум один из всадников Апокалипсиса. Какое-то краткое, почти счастливое мгновение я просто лежала, слушая собственное дыхание.

Потом я открыла глаза – и счастье закончилось.

Комната, в которой я оказалась, была маленькая, но чистая. В углу небольшая печь, по типу голландки, узкая кровать у стены. На комоде лежала вышитая салфетка. На умывальным столике белел фарфоровый таз и кувшин с тонкой синей каёмкой. В красном углу темнели иконы, перед ними теплилась лампадка, от которой тянуло нагретым маслом и воском, а тяжёлые шторы были раздвинуты, пропуская мутный дневной свет.

И ни одного провода, или розетки, или иного привычного предмета из современной жизни.

Я медленно повернула голову и увидела у самого изголовья кровати пожилую женщину.

Она сидела на стуле, напряжённо сложив руки поверх тёмной шали. Лицо у неё было худое, благородное и… усталое. Волосы убраны под чепец. Строгое старомодное платье. Уже выцветшие, но цепкие серые глаза были обращены ко мне, и смотрела она так, будто боялась моргнуть.