Уездные тайны или провинциальный детектив (СИ). Страница 4

На висках выступил холодный пот.

Нет. Нет, погоди. Не надо сейчас устраивать истерику, Ирина. Ты сама сотни раз видела людей после наркоза, гипоксии, интоксикаций, тяжёлых травм. Сознание умеет выкидывать такие номера, что любой режиссёр позавидует. Поэтому – факты. Только факты.

Я зажмурилась, заставила себя сделать медленный вдох и принялась мысленно проверять собственную личность, почти как на медицинском осмотре.

Ирина Миронова, сорок два года. Судебно-медицинский эксперт. Последнее дежурство – лаборатория. Исследование образца лёгочной ткани. Потом утечка или реакция, шипение, резь в горле, сигнализация. Дальше – провал.

Память была на месте. Значит, оставался один… совершенно пустяковый вопрос: какого чёрта у меня чужие руки?

Я поднесла правую ладонь почти к самому лицу и долго смотрела на основание большого пальца, надеясь, что темнота просто мешает разглядеть нужное.

Нет. Шрама не было. Тонкий белёсый след оставался у меня с девяти лет – память о том чудесном дне, когда я решила открыть консервную банку без открывалки и продемонстрировала уровень логики, достойный будущего лауреата премии Дарвина. Шрам никуда не мог исчезнуть. Он был со мной тридцать три года. А на этой руке его не было.

Пальцы сами поднялись к лицу. Я ощупала лоб, провела по бровям, щекам, носу, подбородку, и с каждым прикосновением сердце билось всё чаще, потому что даже на ощупь всё оказалось неправильным. Скулы выше и уже. Подбородок другой. Кожа тонкая, гладкая. Волосы, упавшие на плечо, были длинными, тяжёлыми и спутанными. Я схватила прядь, и уставилась на неё так, будто цвет волос мог объяснить происходящее. А они были светлее моих. Намного.

– Нет… – едва слышно сорвалось с губ.

От собственного голоса меня передёрнуло сильнее, чем от холода. Хриплый, слабый, но высокий – молодой женский голос, в котором не было моего привычного низковатого тембра. Я схватилась за горло, пальцы наткнулись на тонкую шею, под кожей бешено дёрнулась жилка. Потом, уже не слишком соображая, что делаю, я оттянула ворот сорочки и посмотрела вниз: маленькая грудь, хрупкое тело, которому до моего прежнего было слишком далеко.

На несколько секунд я просто перестала дышать. Психоз… Вот пусть будет психоз… Кома, галлюцинация, последствия отравления, повреждение мозга – да что угодно, лишь бы диагноз существовал в нормальном мире, где его можно записать в историю болезни, обсудить на консилиуме и потом вечно краснеть перед коллегами. Вот только галлюцинации, насколько мне было известно, редко уделяют столько внимания мелочам.

Доска подо мной холодила бёдра даже сквозь ткань. Рубаха тёрлась о колени. В углу размеренно капала вода – кап… кап… кап… От стены тянуло сыростью, а где-то совсем близко что-то тихо заскреблось и тут же затихло, словно мышь тоже прислушивалась и пыталась решить, стоит ли знакомиться со странной соседкой.

Я сидела посреди тёмного незнакомого помещения… в чужой ночной рубахе… и, судя по всему… в чужом теле…

Целиком эта мысль в голове не укладывалась. Поэтому я сделала то, что всегда, когда передо мной оказывалась задача, слишком большая, чтобы охватить её разом: начала разбирать невозможное по частям.

Где я?

Не больница – очевидно. Не морг, не моя квартира, и вообще вряд ли современное здание, потому что вокруг не было ни пластика, ни бетона, ни электрических проводов, ни одного привычного предмета.

Что это тогда? Подвал? Кладовая? Подпол? И почему меня сюда положили?

Я снова опустила взгляд на длинную белую сорочку, потом на покрывало, сбившееся к ногам, и лишь после этого медленно повернула голову к тряпке, которая ещё недавно лежала у меня на лице.

Внутри всё похолодело. Это не компресс, и не случайно брошенная ветошь. Лицо мне накрыли намеренно. Так накрывают… покойников.

Меня пробрал такой ужас, что на мгновение я перестала чувствовать холод. Сорвала покрывало и спустила ноги вниз. Босые ступни коснулись земли – не пола даже, а плотно утрамбованного, ледяного грунта.

Меня сочли мёртвой…

Сердце ударило о рёбра так сильно, что я невольно прижала ладонь к груди.

Хорошо. Допустим. В лаборатории случилась авария, тяжёлое отравление, коллапс, остановка дыхания – что угодно. Кто-то ошибся, кто-то поторопился, меня приняли за умершую и… И отвезли куда? В деревянный подпол? В белой рубахе? С длинными светлыми волосами?

Я прикрыла глаза, потому что мир опять начал расползаться.

Нет. Так не работает. Если меня признали умершей в Москве, моё тело должно было оказаться в морге, а не в месте, подозрительно напоминающем хозяйственный подвал старой деревенской избы. И уж точно после смерти у меня не должны были отрасти волосы, исчезнуть шрам и отмотаться лет двадцать возраста заодно.

Подняться удалось не сразу. Ноги дрогнули, колени подогнулись, и мне пришлось обеими ладонями ухватиться за стену. Под пальцами оказалось шершавое дерево, холодное и влажное, с мелкими занозами, одна больно царапнула кожу.

Тело было не просто чужим. Оно было… больным.

Эта мысль пришла неожиданно и почему-то показалась почти знакомой, словно я не догадалась, а вспомнила. Мышцы едва держали вес, суставы ломило, кожа была сухой, губы потрескались, а глубоко внутри ещё теплился слабый болезненный жар – так бывает после долгой лихорадки, когда температура вроде бы уже спала, но организм ещё не понял, что можно перестать бороться за жизнь.

Медленно огляделась уже не как испуганная женщина, а как эксперт, вынужденный осматривать место происшествия, на котором главным вещественным доказательством почему-то стала я сама.

Помещение оказалось крошечным и низким. Вдоль почерневшей стены стояла кадка, рядом – старый сундук и несколько глиняных горшков, перевёрнутых вверх дном. У двери темнело деревянное ведро. Ни инструментов, ни холодильных камер, ни каталок, ни бирок, вообще ничего, что хотя бы отдалённо напоминало морг. Только холод, запах дерева, плесени и воска.

Из щели над дверью просачивался тусклый желтоватый свет. Он слегка дрожал. Я уставилась на него и почувствовала, как по спине медленно ползёт новый холодок.

Пламя… Лампа или свеча…

– Так, – прошептала я, и хрип незнакомого голоса неприятно царапнул слух. Пришлось облизнуть сухие губы и упереться ладонью в стену, чтобы руки перестали дрожать. – Хорошо, Ирина. Сейчас ты открываешь дверь, находишь людей, выясняешь, где находишься, а уже потом, когда будут факты, можешь официально сходить с ума.

План звучал разумно. Правда тело отнеслось к нему без энтузиазма.

Уже на первом шаге меня качнуло, и пришлось выставить руку вперёд. Ладонь скользнула по грубой доске, ногти зацепились за щель между брёвнами. На середине комнаты перед глазами потемнело так резко, что я замерла, дыша через рот и пережидая дурноту. Кровь словно лениво вспоминала, что мозг тоже желательно снабжать кислородом.

До двери я всё-таки добралась и несколько секунд рассматривала то, что здесь считалось ручкой. Обычная деревянная скоба – ни металла, ни пластика, ни замка.

Осторожно коснулась её кончиками пальцев – дерево оказалось ледяным. И в этот самый момент где-то наверху что-то глухо стукнуло.

Я застыла. Послышались шаги – неторопливые, тяжёлые, затем сухой кашель, усталый и вполне человеческий.

Живые… Как ни странно, от этой мысли стало не спокойнее, а страшнее.

Я потянула дверь на себя. Сначала та даже не шелохнулась, будто за долгие годы приросла к косяку. Пришлось взяться обеими руками и дёрнуть сильнее; шершавая поверхность ободрала кожу на пальцах, петли нехотя поддались и протяжно взвизгнули металлом.

Наверху шаги оборвались, я тоже перестала двигаться. Несколько мгновений вокруг стояла такая тишина, что слышно было моё собственное сиплое дыхание.

Потом где-то заговорила женщина. Слова были русскими – это я поняла сразу, – но произношение показалось непривычным, чуть растянутым, с какими-то странными интонациями, словно я слушала не живого человека, а старую запись, которую воспроизводили на неправильной скорости.