Уездные тайны или провинциальный детектив (СИ). Страница 3

– Там… – удалось выдохнуть мне. – В ткани… лёгкого…

– Тихо. Не говори. – Кто-то придерживал мне голову.

Почувствовала холод. Пол… Значит, меня уже уложили. Как именно – не помнила. Надо мной горели лампы. Обычные лабораторные, белые и безжалостные. Я много раз смотрела на чужие лица сверху, в этом самом свете – на мёртвых, на тяжело больных, на тех, кому уже ничем не поможешь. Снизу всё выглядело иначе.

Горло горело, грудь будто стянули ремнём. Меня трясло… или это двигались носилки. Потолок поплыл над головой, потом двери. Красная полоса на стене… чьё-то лицо… ещё одно…

– Возможно, ингаляционное… – неожиданно разобрала я чьи-то слова.

Хотелось сказать: да, очень похоже... Но эта мысль почему-то показалась смешной.

Сознание вело себя странно: то проваливалось куда-то в тёмную глубину, то вдруг возвращалось – резко, почти болезненно, и на несколько секунд всё вокруг становилось пугающе ясным.

В один из таких просветов я почему-то подумала о матери. Не о пробирке. Не о Карташове. Даже не о том, успели ли сохранить образец. О матери. Она опять окажется права. Вот что было обидно. До смешного, до нелепости обидно.

Потом боль начала понемногу отпускать, и я даже успела порадоваться, прежде чем сообразила: радоваться тут совершенно нечему. Если боль уходит, то это плохой знак.

Тело тяжелело с каждой секундой, будто меня медленно заливали свинцом, а внутри, наоборот, становилось всё легче. Невесомее. Голоса отдалялись, расплывались, словно между нами становилось всё больше воды.

Кто-то позвал меня по имени, потом ещё раз. Я хотела ответить, но вместо этого вдруг увидела старый эмалированный чайник из детства, с трещиной возле ручки. Почему именно его – понятия не имела. Потом нашу кухню. Застеклённый балкон, где зимой хранили яблоки, и стоило открыть дверь, как оттуда тянуло холодом и густым сладким запахом.

Отца – он смеялся, запрокинув голову, щурился, вытирал ладонью глаза. Над чем смеялся – вспомнить не получалось.

И следом, совершенно некстати, пришёл третий курс. Первое самостоятельное вскрытие грудной клетки. Липкий страх, который я тогда старательно делала вид, что не замечаю. И пирожные вечером – два или даже три, с кремом, которые я ела с таким аппетитом, что девочки в общежитии поглядывали на меня с осторожностью, словно после анатомички со мной произошло что-то необратимое.

А потом почему-то Филадельфию, музей медицины. Витрину со старыми инструментами XIX века. Я тогда долго стояла перед ними и думала, что ни за что не согласилась бы жить в ту эпоху. Без антибиотиков, без нормальной анестезии, без современной диагностики, без лаборатории, где можно за несколько часов подтвердить то, на что прежде уходили дни. И уж точно без возможности доказать то, что видишь.

Свет над головой начал тускнеть. Не резко, просто белый стал серым. Голоса сделались тише.

Я попробовала зацепиться хотя бы за одну мысль: Карташов… лёгкие… там что-то…

Не успела. Последним я почувствовала холод. А потом – ткань на лице.

Глава 2

Первым вернулось ощущение холода.

Даже не вернулось – скорее, навалилось, будто только и ждало, когда сознание вынырнет из темноты и снова станет способно что-нибудь чувствовать. Холод сковывал спину, вымораживал ступни, забирался под ногти, тянулся вдоль позвоночника к затылку и каким-то особенно мерзким образом проникал внутрь, под рёбра, туда, где ему совершенно нечего было делать. Так мёрзнут не зимой на улице, когда можно втянуть голову в воротник, спрятать руки в карманы и ускорить шаг, а в помещениях, которые слишком долго не знали тепла: в подвалах, в покойницких, в неотапливаемых коридорах старых больниц.

Глаз я ещё не открыла, но осознала две вещи: я жива, и происходящее мне категорически не нравится. С дыханием творилось неладное. Только не так, как в лаборатории, где каждый вдох давался с трудом, словно вместе с воздухом в лёгкие попадала горсть тончайших игл. Теперь грудная клетка поднималась тяжело, с тупой ноющей болью, а сам воздух оказался сырым, холодным и довольно странным. Я втянула его осторожнее и попыталась разобраться в запахах.

Вот тогда стало совсем нехорошо. Ни запаха пластика, ни спирта, ни антисептика, ни знакомого металлического духа медицинского оборудования. Ничего, что должно окружать человека, которого только что вытаскивали с того света после аварии в лаборатории. Вместо этого пахло влажной землёй, старым деревом, воском и чем-то кисловатым, застоявшимся, будто неподалёку несколько дней сушилась промокшая обувь или кто-то забыл ведро с грязной водой.

Я попыталась сглотнуть, и горло тут же царапнуло сухой болью; губы тоже стянуло, одна треснула, оставив на языке слабый металлический привкус крови, а во рту стояла такая мерзость, словно воду мне последний раз давали на прошлой неделе, причём процеживали её через старый носок.

Прекрасно. Чулан, что ли? Мысль была настолько нелепой, что почти успокоила. Если мозг способен саркастически обсуждать чулан, значит, по крайней мере, какая-то его часть работает исправно. Я осторожно пошевелила пальцами правой руки, потом левой и прислушалась к себе. Пальцы двигались, хотя казались ледяными и… чужими.

Последнее, что я помнила: лаборатория, образец лёгочной ткани, шипение… Сначала тихое, почти безобидное, потом тревожный вой сигнализации. Ломкий белый свет над головой, лица людей, склонившихся надо мной, чьи-то руки, чужие голоса, и собственный страх – унизительно животный, совсем не похожий на ту профессиональную выдержку, которой я так гордилась последние лет двадцать. А потом… мне накрыли лицо тканью.

И вот ткань, всё ещё была на месте. Я наконец осознала, что ресницы при каждом движении цепляются за грубые нити, и от этого ощущения по коже вдруг пробежала такая волна отвращения, что тело дёрнулось раньше, чем я успела это осознать. Тряпка съехала набок, холодный воздух хлынул в лицо. Я судорожно вдохнула, закашлялась и тут же согнулась от тупой боли под грудиной. Однако боль была обычной, а главное, не смертельной.

Я дышала… и это уже кое-что.

Когда я открыла глаза, то не могла разглядеть почти ничего, и только через несколько секунд слева обнаружилась тонкая серая полоска, будто свет просачивался сквозь щель неплотно закрытой двери. Я моргнула, переждала резь в глазах и постепенно стала различать окружающее, причём каждая новая деталь вызывала всё больше вопросов.

Надо мной тянулся низкий деревянный потолок с толстыми потемневшими балками; в углу серебрилась паутина, справа проступала грубо сколоченная стена, слева угадывались очертания то ли сундука, то ли большого ящика. Под спиной вместо нормального матраса ощущалась жёсткая доска, прикрытая тонкой подстилкой, а поверх меня лежало что-то вроде простыни или покрывала.

Несколько секунд я просто смотрела на балки, пытаясь заставить увиденное сложиться в сколько-нибудь разумную картину. Не сложилось.

В нашем реанимационном отделении потолки… бетонные... И стены тоже не из брёвен.

Я очень медленно опустила взгляд на себя – и внутри словно что-то оборвалось.

На мне не было ни больничной сорочки, ни халата, ни хотя бы моей одежды. Тело прикрывала длинная белая рубаха со старомодными мелкими сборками у ворота; ткань выглядела грубой, и неприятно царапала кожу там, где сбилась складками. Из широкого выреза выступали ключицы – узкие, острые, совсем… не мои.

Я машинально подняла руки… и вот тогда стало по-настоящему страшно.

Запястья были тонкими, почти девичьими, пальцы – длинными, кожа – бледной и гладкой, без мелких возрастных изменений, что так печалят любую женщину. Ногти короткие, без лака. На тыльной стороне кисти не было ни знакомых вен, ни маленького пятнышка возле указательного пальца.

Я резко села. Голова тут же отозвалась тяжёлым звоном, словно внутри неё качнулся плохо закреплённый маятник. Перед глазами расплылось серое пятно, а желудок попытался подняться к горлу. Пришлось вцепиться в край лежанки обеими руками, чтобы не свалиться обратно. Дерево впилось в ладони занозистой кромкой, и эта боль оказалась настолько отчётливой, что надежда на сон сразу улетучилась. Лежала я на широкой деревянной скамье, поверх которой бросили что-то жёсткое и тонкое. Не больничная койка, не каталка, и уж точно не реанимационная кровать.