Уездные тайны или провинциальный детектив (СИ). Страница 2

– Ирина Сергеевна… вы ведь сегодня опять до ночи здесь сидеть не будете?

Я сняла халат с крючка и задумалась с самым серьёзным видом.

– Пока не решила. Может, вообще плюну на работу и пойду на танцы.

Аня фыркнула. Вот так всегда. Молодёжь совершенно не ценит мой юмор.

Я прошла к своему столу, раскрыла журнал, ещё раз просмотрела сегодняшние записи и достала из холодильника контейнер с образцами. Основные исследования уже провели. Результаты получились безукоризненно скучные: всё укладывалось в норму, никаких красивых отклонений, никаких неожиданных пиков, за которые можно было бы зацепиться. Но одна мысль не давала мне покоя. Задуманная мною проверка была почти старомодной – из тех, на которые некоторые молодые специалисты смотрят с лёгким снисхождением, потому что искренне верят: если прибор стоит несколько миллионов и к нему прилагается инструкция толщиной с кирпич, значит, он заведомо умнее человека.

Я надела перчатки и поймала себя на том, что вспоминаю недавний спецкурс.

Месяц назад читала студентам историю судебной токсикологии: про Орфила и Марша, про времена, когда яд не выдавал себя аккуратной строчкой на экране монитора. Его искали по запаху, по цвету тканей, по осадку на стенках пробирки. Химики заставляли одно вещество реагировать с другим и смотрели, что выйдет. Они буквально вытаскивали доказательства из колбы – шаг за шагом, вручную, без автоматического анализатора, без базы спектров, без кнопки «сформировать отчёт».

Студенты слушали, но словно лекцию про латынь – уважительно, даже с каким-то интересом, правда с немым вопросом на лице: а нам-то это зачем, в XXI веке? Я тогда ответила что-то философское, про фундаментальные методы, про понимание химических процессов... А сейчас, глядя на контейнер с образцами, подумала – ответ вышел слишком банальным. Техника меняется быстро, а люди – гораздо медленнее. Смерть же вообще старомодна. Ей не нужны ни новейшие технологии, ни редкие соединения, ни хитроумные схемы. Хватает вещества с самыми примитивными, зато малозаметными свойствами. И человека, который рассчитывает: искать его старым способом уже никто не станет.

Я разложила материалы, проверила вытяжку, ещё раз пробежала глазами записи – и только тогда заметила Левина. Он стоял у двери в «предбанник» с бумажным стаканом кофе и выражением лица человека, который предвидит чужое упрямство, но не уверен, вправе ли вмешаться.

– Даже не начинай, – предупредила я.

– Вообще-то это моя фраза... – усмехнулся Левин и отпил кофе.

– Аргументы будут? – приподняла я бровь.

– Будут. Многолетний опыт работы с тобой.

– Серьёзная доказательная база... – согласилась я.

– Более чем. – Левин кивнул на разложенные передо мной материалы. – Когда ты становишься вот такой тихой и сосредоточенной, через некоторое время у нас начинаются проблемы.

– У нас? – Я медленно повернула к нему голову.

– Хорошо. У тебя... – Левин помолчал, снова отпил кофе и с обречённым видом добавил: – Просто разгребаем мы их потом почему-то всем отделом.

– Левин, у меня чистый желудок, неубедительная кровь, подозрительная лёгочная ткань и покойник, который умер слишком непримечательно, чтобы мне было спокойно. Хочу проверить реакцию на тканевом образце после предварительной обработки. Это не прыжок в ядерный реактор.

– Ты хотя бы скажи, что именно ищешь.

– Остаточный продукт ингаляционного соединения. Или его производное. Или что-нибудь, что успело распасться в стандартной панели, пока вы там обсуждали свои выходные.

– Обожаю, когда ты говоришь таким тоном. – Левин посмотрел на меня поверх стаканчика. – Сразу кажется, что самое страшное уже случилось.

– Иди работай, – выдохнула устало, но он не двинулся с места, и я подняла глаза.

– Ирина. – На этот раз Левин говорил без усмешки. – Если что-нибудь пойдёт не так, позови меня сразу, а не после того, как сама всё перепроверишь три раза и убедишься, что есть проблемы. Сразу.

– Я похожа на человека, что устраивает драму в лаборатории?

– Ты похожа на человека, который уверен, что умнее всех на этом этаже, – чуть прищурился Левин.

– Иногда небезосновательно.

– Вот именно… – Он покачал головой и наконец ушёл.

Я проводила его взглядом, усмехнулась и вернулась к столу.

Поначалу всё шло именно так, как должно было идти. Образец подготовлен, контрольные метки нанесены, время записано, журнал раскрыт рядом. Руки сами помнили порядок действий – не машинально, а скорее привычно, когда между мыслью и движением уже не остаётся лишней секунды.

Снаружи лабораторная жизнь текла своим чередом: Аня перебирала бумаги, где-то лениво капала вода, хлопнула дверца холодильника, по коридору быстро простучали каблуки. Обычный рабочий день.

За окнами была Москва – с мокрым снегом, пробками, метро, кофейнями, людьми, которые торопились куда-то с одинаково усталыми лицами. Наверняка кто-нибудь сейчас ругался из-за опоздавшего курьера, кто-то выбирал в телефоне доставку на вечер, множество других думали, что сегодняшний день ничем не отличается от вчерашнего.

А передо мной лежал биоматериал человека, для которого никаких вечеров больше не будет. Карташов уже ничего не расскажет. Не пожалуется на запах, головокружение, жжение в горле. Не уточнит, что почувствовал первым. За него теперь говорило только тело. А тело, в отличие от живых, почти никогда не врёт. Нужно лишь правильно задать вопрос.

Первая реакция не дала ничего. Я попробовала второй вариант. Подождала: цвет едва заметно изменился. Не то, но и не пусто и я придвинулась ближе. Вот теперь стало интересно, но до доказательства было ещё далеко. Пока это ничего не подтверждало, ничего не опровергало, но уже позволяло остановиться и спросить: а почему?

Стоило добавить третий компонент, и сразу пошла реакция. Ткань в пробирке резко потемнела, а через секунду начала светлеть, приобретая странный серовато-молочный оттенок, и на дне выступили пузырьки.

Слишком быстро. Я нахмурилась – нет, так быть не должно. Пузырьков прибавилось. Отступила на полшага – и тут услышала тихое шипение. Совсем негромкое. Но в лаборатории такие звуки ловишь мгновенно.

– Чёрт.

Потянулась к вытяжке, одновременно опуская створку – и сделала это слишком резко, задела локтем стойку. Стекло коротко звякнуло, из пробирки поднялось лёгкое облачко. Даже не облачко – едва заметная прозрачная струйка, похожая на пар.

Задержала дыхание, но поздно. В горле резануло так, будто вдохнула раскалённые до бела иглы. Дёрнулась назад, ударилась бедром о стол, потянулась к аварийной кнопке – и пальцы не послушались. Вот тут стало по-настоящему страшно. Не из-за боли – боль я понимала. А вот почему вдруг перестали слушаться руки – этого я не понимала.

– Аня! – Собственный голос показался чужим – низким, сорванным.

Девушка обернулась, её лицо мгновенно изменилось.

– Ирина Сергеевна?..

– Не подходи... Вытяжку… Левина… Быстро…

На длинные фразы воздуха уже не хватало. Грудь сдавило и вдох получался коротким, мелким, совершенно бесполезным. Но перед глазами всё оставалось удивительно чётким.

Аня побледнела, ручка выскользнула у неё из пальцев и упала на пол. На металлической столешнице дрожало отражение лампы. На экране прибора спокойно сменяли друг друга цифры. Почему-то именно это раздражало сильнее всего. Прибору было всё равно.

Кажется, я всё-таки нажала кнопку… или Аня – взвыла сигнализация. Резкий звук ударил по ушам. В коридоре закричали, почти сразу раздался топот. Надо было отойти от стола. Сесть. Лечь. Сделать хоть что-нибудь из того, что я сама сотни раз велела другим делать в экстренной ситуации.

Шагнула к двери и едва не упала, ноги стали ватными. Нет – даже не ватными. Чужими. Самое страшное началось чуть позже, когда осознала: воздуха не хватает... И всё остальное перестало иметь значение. Исчезли пробирки, журнал, Карташов, Левин. Осталось только одно: вдохнуть... ещё раз… ещё...

Дверь распахнулась – внутрь ворвался кто-то в маске. Кажется, Левин. За ним ещё двое. Они что-то кричали, но слова уже рассыпались на отдельные звуки. Меня подхватили под руки, и я пыталась объяснить – про реакцию, про образец, про журнал, про то, что ничего нельзя выбрасывать… Язык не слушался почти так же, как пальцы.