Уездные тайны или провинциальный детектив (СИ). Страница 13

Хотя язык чесался. Ещё сильнее хотелось поинтересоваться, каким именно способом Платон Аристархович устанавливал смерть в тот день, когда меня – точнее, Ольгу – уже успели снести в подклеть. Но… пока тоже рано.

Доктор наконец отстранился от меня, поправил воротник неторопливым, почти торжественным движением и удовлетворённо хмыкнул.

– Значительно лучше, – произнёс он уверенно. – Слабость ещё будет присутствовать, и путаница в голове тоже может некоторое время сохраняться, однако непосредственной опасности я теперь не вижу.

Ираида Степановна тихо выдохнула и мелко перекрестилась, глядя в угол комнаты. Бырдин же кивнул с такой серьёзностью, с какой кивают люди, только что получившие подтверждение свыше собственной гениальности – казалось, сам Всевышний минуту назад согласился с его заключением.

– Но о возвращении к службе пока и речи быть не может, – продолжил он, защёлкивая футляр с инструментами так резко, что металлические застёжки лязгнули. – Не позволю. Совершенно исключено.

Вот тут я насторожилась и невольно подалась вперёд, ловя каждое слово.

– А надолго, по-вашему? – Ираида Степановна тоже наклонилась ближе, вцепившись пальцами в край своего платка.

Доктор втянул воздух носом, медленно выпустил его – и от этого протяжного выдоха по комнате пронёсся слабый запах табака и лекарственных капель, – а лицо его приняло то самое выражение, с каким врачи обыкновенно сообщают родственникам неприятные сроки, растягивая слова, будто взвешивая каждое на аптечных весах.

– Несколько недель – это самое малое. Но я бы говорил скорее о двух месяцах. Возможно, о трёх. Организм истощён, силы возвращаются медленно, а нервная система… – он выразительно взглянул на меня поверх очков, задержав взгляд ровно настолько, чтобы я почувствовала себя неловко, – скажем так, ещё требует покоя.

– Спасибо за... осторожность формулировки, – выдавила я, стараясь, чтобы голос не прозвучал слишком язвительно.

– А вы благодарите, что я вообще стараюсь быть деликатным, – сухо отрезал Бырдин. – В моём возрасте украшают истину уже только на кладбище.

За дверью кто-то подавился смешком. Я повернула голову. Матрёнка стояла с подносом и очень старательно смотрела в пол. Ираида Степановна только бросила на неё взгляд – девушка немедленно сделалась воплощённой скромностью.

– Стало быть, в гимназию пока писать не нужно? – тётушка снова повернулась к врачу.

– Как раз нужно. – Бырдин поднял палец, будто собирался читать лекцию. – Я сам составлю записку попечителю. Укажу, что после тяжёлой горячечной болезни барышне требуется продолжительный покой и всякое поспешное возвращение к занятиям может вызвать ухудшение.

– Наконец-то человек, который понимает, насколько опасно выпускать меня к ученицам.

– Вы после болезни, сударыня, стали значительно язвительнее, – сощурился доктор.

– А вы представьте, что раньше я была ещё весьма ласковой.

Бырдин несколько секунд смотрел на меня, потом угол его рта всё-таки дрогнул.

– Представлять не стану. Воображение у меня медицинское...

Ираида Степановна тихонько рассмеялась. Совсем недолго – скорее выдохнула смешок в ладонь, – но я заметила, как разгладились морщинки у её рта, и неожиданно самой стало легче.

Потом тётушка заговорила о деньгах. Причём сделала это настолько осторожно, будто собиралась предложить доктору что-то неприличное.

– Платон Аристархович… вы уж простите, я всё хотела спросить насчёт ваших хлопот…

Рука её потянулась к карману платья и доктор мгновенно изменился. Даже бакенбарды, казалось, встали дыбом.

– Ираида Степановна! – возмутился он, отступив на полшага. – Что вы себе позволяете? Уберите сейчас же.

– Но ведь визиты…

– Какие визиты? – Бырдин раздражённо захлопнул саквояж, и металлическая застёжка громко щёлкнула. – Я едва не вогнал ваш дом в несчастье, а теперь ещё плату брать стану? Нет уж. Пока барышня окончательно не оправится, не смейте даже думать.

– Но неудобно же… – смутилась тётушка.

– Неудобно было бы, если бы я признанную мною покойницу вам живой не вернул, – процедил доктор, сердито разглаживая манжету. – А раз барышня оказалась умнее, и соизволила ожить, позвольте этому старому дураку хотя бы не брать за свою ошибку денег.

Я посмотрела на него уже иначе. Самокритика, конечно, не возвращала мёртвых к жизни. Но человеку, способному назвать собственную ошибку ошибкой, я была готова простить многое. В моей профессии и в моём времени подобная роскошь тоже встречалась не у каждого.

Ираида Степановна всё ещё держала руку у кармана, не зная, то ли спорить дальше, то ли благодарить, поэтому я вмешалась раньше, чем они оба окончательно увязли в приличиях.

– Оставьте, тётушка. Платон Аристархович прав. – Они одновременно повернулись ко мне. – Если человек добровольно занялся искуплением, грех ему мешать.

Бырдин шумно кашлянул в кулак, и я почти уверена была, что под этим кашлем прячется смех.

– Вот видите, Ираида Степановна? – доктор взял саквояж. – Язва. Самая настоящая. Но живая язва, пожалуй, всё-таки лучше покойной благонравной барышни.

На сей раз тётушка действительно улыбнулась.

Когда за Бырдиным закрылась дверь, в комнате ещё некоторое время держалась странная лёгкость. Будто мы все – тётка, доктор, служанка и даже я – на несколько минут перестали ходить вокруг случившегося на цыпочках и позволили себе разговаривать как обычные люди.

Но стоило мне посмотреть на стол, как передышка закончилась. Книги никуда не исчезли. Как и список расходов. А мне требовалось не только привыкнуть к этому дому и разобраться, кто кому кем приходится. Нужно было как можно быстрее войти в Ольгину жизнь так глубоко, чтобы окружающие перестали замечать швы. Потому что меня вполне могла погубить не загадка переселения души, а самая скучная вещь на свете – невозможность заработать на жизнь.

После обеда я решилась на опыт. К счастью, не химический. Одного такого опыта мне, пожалуй, хватит сразу на две биографии.

Я попросила бумагу, перо и чернила. Ираида Степановна уже понемногу отучалась спрашивать, зачем мне понадобился каждый предмет, поэтому только поставила рядом песочницу и строго предупредила:

– Недолго, Оленька. Голова заболит – сразу бросишь.

– Хорошо.

Перо оказалось легче, чем ожидала, и гораздо капризнее привычной авторучки. Металлический кончик слегка царапал бумагу, чернила блестели в свежих линиях, пахли чем-то терпким и железистым. Самое удивительное – пальцы знали, что делать.

Я обмакнула перо, сняла лишнюю каплю о край чернильницы и вывела: «Ольга Алексеевна Васильчикова». Остановилась. Получилось вполне прилично. Более того – красиво. Буквы ложились с лёгким наклоном, соединения выходили плавными, и рука словно помнила движения, которым мой мозг её не учил.

Я перечитала имя. Вид чужой подписи, написанной моей рукой, вызвал неприятное ощущение где-то под ложечкой. Но эксперимент только начинался.

Я взяла новый лист и решила вывести несколько самых простых фраз. Вот тут всё и развалилось. Первом делом всплыло современное написание слов. Следом я начинала мучительно вспоминать дореформенную орфографию, а поверх всего этого рука порой сама пыталась выписать букву так, как привыкла Ольга. Получалась драка сразу двух участников, и бедное перо оказывалось между ними.

«Ять», твёрдые знаки, «и» десятеричное... Слова, в которых я была уверена ровно до той секунды, пока не пыталась вывести их на бумаге. Про ижицу я вообще решила пока не думать, иначе выздоровление могло закончиться внезапно и трагически. К тому же чернила отчаянно не желали сотрудничать. Первая клякса расползлась прямо посреди строки. Я тихо выругалась, промокнула её, испортила ещё больше и скомкала лист. Второй прожил немного дольше. На третьем перо плюнуло чернилами так щедро, словно тоже потеряло терпение.

Я уставилась на пятно и пальцы свело от того, как сильно я их сжимала.

Меня брали на сложнейшие вскрытия: я часами работала руками там, где одно неловкое движение могло уничтожить важный след, держала скальпель ровно после ночного дежурства, отделяла ткани, извлекала инородные предметы, от которых зависел исход уголовного дела. А здесь… меня побеждало… перо.