Уездные тайны или провинциальный детектив (СИ). Страница 12

Я посмотрела на стопку тетрадей, и они вдруг перестали казаться безобидными бумажками. Мне предстояло не просто научиться ходить в Ольгиной одежде, откликаться на её имя и не вздрагивать, когда Ираида Степановна называла меня племянницей. Рано или поздно надо будет войти в класс, встать перед несколькими десятками девиц, открыть журнал и начать учить их словесности так, как делала это настоящая Ольга Алексеевна Васильчикова. А я понятия не имела, как в тысяча восемьсот семьдесят седьмом году ведут урок в женской гимназии. Какие отметки ставят. Что требуют от сочинений. Какие книги уже входят в программу, а какие я рискую упомянуть лет на двадцать (а то и больше) раньше времени. И даже не представляла, каким тоном следует объяснять благородной барышне, что Пушкин не виноват в том, что она его поняла именно так.

Научиться, конечно, можно было. Наверное. Когда-нибудь. Вот только деньги имели скверную привычку требоваться не «когда-нибудь» а сейчас.

– Господи… – выдохнула я и потёрла пальцами переносицу.

– Что с тобой? – Ираида Степановна сразу оторвалась от вязания.

Я подняла голову и по её лицу поняла, что выгляжу хуже, чем хотелось бы.

– Я не смогу.

– Чего не сможешь, душа моя? – она отложила клубок на край корзины и уже внимательнее всмотрелась в меня.

– Вернуться туда так, будто ничего не произошло.

На несколько секунд Ираида Степановна застыла, потом медленно пересела на стул напротив. Дерево тихо скрипнуло под юбками.

– Да кто же тебя гонит завтра в гимназию? Ты ещё без отдышки два шага пройти не можешь.

– Не в этом дело.

– А в чём тогда?

Я положила ладони на стол. Под пальцами чувствовались мелкие царапины старого дерева, и почему-то именно это помогало говорить спокойнее. Всю правду произнести я, разумеется, не могла. Вряд ли сообщение о переселении души улучшило бы моё положение. Но часть правды – ту, которую можно было выдать за последствия горячки, – пора было начинать осторожно показывать.

– У меня не просто память местами пропала, тётушка. Я открываю книгу, читаю и вроде всё понимаю, а потом попадается что-нибудь совершенно простое – слово, правило, имя – и у меня в голове пусто. Смотрю на собственные записи и узнаю почерк, понимаю обороты… но иногда такое чувство, будто это писала не я.

Последнее получилось почти слишком честно. Ираида Степановна не перебила. Только губы у неё сжались, а пальцы начали медленно перебирать бахрому на шали.

– Я боюсь другого, – продолжила я уже тише. – Что выйду к ученицам и обнаружу, что учить их мне нечему.

Из кухни донёсся звон посуды, за ним раздражённый голос Фени:

– Матрёна, да не так же зелень режут! Господи ты боже мой, дай сюда нож…

Я невольно прислушалась. Такая обыкновенная домашняя перебранка почему-то немного отрезвила. Ираида Степановна потёрла лоб, на секунду прикрыла глаза, потом придвинулась ближе.

– Ну зачем ты себя заранее хоронишь? После такой горячки люди и собственных детей иной раз не сразу узнают. Поправишься, окрепнешь – тогда и посмотрим. А коли память к тому времени не вернётся как следует, станем хлопотать.

– О чём?

– Чтобы тебе дали покой. Освободили от занятий подольше, пока совсем не оправишься.

Я покосилась на книги.

– А долго попечители станут держать место за учительницей, которая неизвестно когда вернётся? И потом…

Продолжать не хотелось, но Ираида Степановна поняла и без меня. На лице у неё мелькнуло то самое выражение, которое я уже видела, когда речь заходила о деньгах: едва заметно напрягалась нижняя челюсть, а взгляд ушёл в сторону.

– Может, кто поможет, – проговорила она после короткой паузы. – В собрании иногда дают вспомоществование. Особенно если барышня из хорошей семьи тяжело заболела. Есть и благотворители. Ну и Платон Аристархович, сдаётся мне, теперь сам не знает, куда от стыда деваться. Вчера попробовала заговорить о плате за визиты, а он рукой замахал: «Какие, мол, деньги, Ираида Степановна, с меня и так довольно стыда».

Я не удержалась и фыркнула.

– По крайней мере, честный человек.

– Ты не смейся, – тётушка погрозила мне пальцем, хотя уголок рта у неё предательски дрогнул. – Платон Аристархович врач хороший. Просто… чересчур самонадеянный.

– Самоуверенный хороший врач – сочетание опасное.

– Оленька…

– Молчу.

Она покачала головой, решив, видимо, что язвительность – ещё один остаток горячки, с которым лучше временно смириться.

Я снова повернулась к столу. Книги, письма, тетради – всё, что осталось от прежней хозяйки этого тела, одновременно помогало мне и загоняло глубже. Каждая новая мелочь рассказывала, кем была Ольга, и тут же напоминала, насколько я здесь чужая.

Под хрестоматией обнаружился небольшой кожаный кошелёк. Внутри позвякивало несколько монет, лежали шпильки, напёрсток и две бумажки, сложенные вчетверо. Первую я развернула без особого интереса и тут же почувствовала, как исчезают остатки лёгкости после разговора с тётушкой. Расходы: мука, свечи, масло, уголь… Какие-то мелкие починки, цена за мясо, плата прачке. Почерк был скорее всего Ираиды Степановны.

На второй бумаге начинался черновик прошения. Всего несколько строк, одна зачёркнута, но слов оказалось достаточно: «Осмѣливаюсь покорнѣйше просить…»

Я аккуратно сложила лист. Вот тебе и вся высокая мистика. Можно сколько угодно думать о времени, чужом теле и невероятном происшествии, которого медицина объяснить не в состоянии, но в конце концов всё упиралось в муку, свечи, уголь и деньги на жалованье прислуге. Если я не вернусь к работе, жить этой семье вскоре станет не на что.

Внизу хлопнула входная дверь, потянуло холодным воздухом из сеней, потом послышался низкий мужской голос. Ираида Степановна прислушалась.

– Должно быть, Платон Аристархович. Ты бы к кровати перешла, а то увидит тебя над бумагами и опять начнёт сердиться.

Мне очень хотелось заметить, что ежедневное прощупывание пульса врачом, который недавно признал пациентку мёртвой, вызывает у меня определённые сомнения в необходимости подобной процедуры. Но спорить с медицинскими порядками этого века пока было рановато.

Через минуту за дверью раздалось предупредительное покашливание, и в комнату вошёл Платон Аристархович Бырдин. Сегодня доктор явился в тёмном сюртуке, уже слегка потёртом на локтях, но безукоризненно вычищенном. Седые бакенбарды были расчёсаны, воротник застёгнут, сапоги начищены до тусклого блеска, а выражение лица сохраняло ту почтенную важность, которая особенно забавно смотрится у человека, прекрасно помнящего, что несколько дней назад он совершил профессиональную ошибку весьма неприятного свойства.

Бырдин поставил саквояж на стул, поклонился Ираиде Степановне, мне – чуть короче, а потом заметил раскрытые книги. Брови немедленно полезли вверх.

– Так-с. Уже до учёных занятий добрались?

– Я сижу за столом, Платон Аристархович. Пока только это.

– Сидеть, сударыня, тоже можно сверх меры, – проворчал он, расстёгивая саквояж.

– Никогда бы не догадалась.

Доктор бросил на меня косой взгляд. Не сердитый – скорее обречённый. Похоже, способность огрызаться окончательно вошла в число признаков благополучного выздоровления.

Ираида Степановна, не дожидаясь нового обмена любезностями, помогла мне подняться. До кровати было всего несколько шагов, но колени всё равно успели напомнить, что героические свершения пока придётся отложить. Я опустилась на край матраса, а Бырдин уже подошёл ближе.

Сначала ладонь на лоб. Потом пальцы на запястье. Доктор молча считал удары, чуть шевеля губами, и я автоматически начала делать то же самое. Пульс оставался слабым, но уже не таким частым, как прежде. Бырдин заглянул мне в глаза, попросил высунуть язык, после чего велел глубоко вдохнуть. Я послушалась. Потом он наклонился и приложил ухо почти к самой груди. Я невольно уставилась в потолок. Стетоскоп уже существовал. Более того, насколько помнила, двуушный вариант Камман предложил лет двадцать назад. Но где именно можно было бы приобрести подобное чудо и должен ли был оно иметься у провинциального рязанского доктора, я не знала, поэтому благоразумно промолчала.