Ключ от снежного дома. Страница 9

Это был человек в длинном темном халате или куртке. Он шел не торопясь, слегка шаркающими шагами, слегка нагнув голову перед ветром. На голове белело что-то вроде намотанного полотенца.

Таня прищурилась через запотевшие на морозе стёкла очков.

Кто пойдёт к бане в двенадцать ночи в одном халате при минус пятнадцати? Ковтун? Мартын? Артём?

Таня открыла было рот, чтобы окликнуть фигуру — просто из человеческой осторожности, спросить, не нужна ли помощь, — но порыв ветра швырнул ей в лицо охапку колючего снега. Ей пришлось зажмуриться, затаить дыхание и вжать голову в плечи.

Когда она снова открыла глаза через пару секунд, фигура уже растворилась в белом месиве у самого спуска к бане.

— Нормальные люди в такое время спиртное пьют или спят, — пробормотала Таня, поежившись. — А тут одни ночные ходоки.

Она побежала к своему домику №4, стараясь не выплеснуть горячий чай на руки.

В домике было тепло и тихо. Таня решила не включать верхний свет, пододвинула глубокое мягкое кресло вплотную к широкому окну, выходившему во двор, и укрылась пледом.

Это был единственный по-настоящему спокойный момент за все эти безумные сутки.

Таня сидела в кресле, поджав под себя ноги, пила сладкий, крепкий чай, окуная в него размокшую маковую сушку, и смотрела за окно.

Там, снаружи, бесчинствовала карельская метель. Ветер швырял снег в стекло, сосны гнулись и шумели, глухой гул озера долетал даже сквозь двойные рамы. А здесь, внутри, пахло горячим чаем и сухой сосной. Этот контраст между бурей за стеклом и тишиной комнаты давал редкое чувство защищенности. Ей казалось, что пока она пьет этот чай и держит кружку двумя руками, ничего плохого произойти не может.

Она сделала еще один глоток, откинула голову на мягкую спинку кресла и прикрыла глаза.

И в этот момент свет погас.

Свет погас не просто в её домике. В окошке исчез оранжевый огонек фонаря на сосновом столбе напротив. Исчез тусклый свет на ресепшене. Исчезла подсветка над дорожкой.

База «Чёрные камни» в одну секунду погрузилась в абсолютную, непроглядную тьму.

Вместе со светом выключился и мерный, привычный гул: где-то в техническом здании заглох дизель-генератор. Наступила такая тишина, что было слышно, как шуршит снег, ударяясь о деревянную обшивку домика.

— Прекрасно, — тихо шепнула Таня в темноту. — Только аварии на подстанции мне не хватало.

Она замерла в кресле, не шевелясь, пытаясь разглядеть хоть что-то за окном. В абсолютной тьме стекло превратилось в черное зеркало, в котором отражался только слабый отсвет её собственного свитера.

Через 40 секунд где-то в глубине двора сухо чихнул мотор, взвыл сопрано стартер, и дизель-генератор снова заработал.

Свет вернулся. Напряжение было тусклым, желтоватым — явно включилась аварийная линия от аккумуляторов или резервного контура. Фонарь напротив домика №4 затеплился слабым, янтарным светом, выхватив из темноты кусочек заснеженного двора прямо перед Таниным окном.

Таня уже собиралась отпить еще чая, как вдруг её взгляд зацепился за сугроб под самым подоконником.

Она замерла с кружкой у самых губ.

Две минуты назад — когда она усаживалась в кресло с чаем — снег под её окном был абсолютно ровным. Идеальная, нетронутая белая подушка, надутая ветром за вечер.

Сейчас прямо под стеклом, в метре от её кресла, отпечатались следы.

Это были глубокие, свежие вмятины от тяжелых мужских сапог. Человек шел от главного корпуса в сторону бани и на пару секунд остановился прямо у её окна — того, где настежь были закрыты шторы, — а затем шагнул дальше, в темноту.

Вмятины заносило снегом прямо у неё на глазах, но они были слишком четкими, чтобы ошибиться.

Свет гас на сорок секунд. За эти сорок секунд кто-то прошёл в полной темноте мимо её домика. Прошёл бесшумно, точно зная дорогу каждый сантиметр, и спустился вниз, к замерзшему озеру.

Таня опустила кружку на подоконник. Сладкий чай с сушкой мгновенно потерял всякий вкус, став холодным и терпким.

Она сжала в кармане куртки свой крафтовый конверт с деньгами и поплотнее запахнула шерстяной плед. Сон ушёл окончательно.

1 марта 2003 года.

Темнота была густой, пахла соляркой, горячим горелым маслом и намокшей суконной шерстью. Автобус лежал на боку под углом, и в этой непроглядной тьме всё перевернулось: пол стал стеной, а разбитые окна — потолком. Где-то совсем близко, над самым ухом, мужчина отчаянно и осипше кричал, перекрывая гул засыпающегося в салон снега: «Стёкла бейте! Задние стёкла бейте, чё встали?!» Во тьме тонко, на одной непрерывной высокой ноте ревел ребёнок — надрывно, задыхаясь от водяной пыли. А потом снизу хлынула вода. Она не ощущалась как вода. Она ворвалась в разбитый салон раскалённым железом, обжигающим кожу сквозь плотные штаны и свитер, перехватывая дыхание так, будто в грудь вогнали стальной костыль. И в этом обжигающем ледяном аду чужие пальцы — маленькие, цепкие, в вязаной шерстяной рукавичке — смертельной хваткой впились в его рукав…

Мартын не спал.

Спать в такие ночи было неразумно: карельский циклон крутил так, что ветви старых сосен над крышей сторожки захлестывали железо с сухим металлическим треском. К тому же, когда в голове поднималась вся эта старая муть, сон всё равно не приходил.

На кухонном столе, покрытом пожелтевшей от времени клеёнкой, при свете одинокой старой лампы без абажура лежал разобранный карбюратор от старого «Бурана». Детали — жиклёры, поплавковая камера, пружинки — разложены аккуратными рядами на куске чистой ветоши. В воздухе сторожки пахло керосином, березовым дымом от печи и высохшей сосновой хвоей.

Мартын работал медленно, без суеты. Изношенный бронзовый жиклёр не поддавался. Он осторожно поддел его кончиком плоской отвертки, соображая по ходу: руками думать всегда легче, чем головой. Когда руки заняты делом, мысль не петляет, а идет по прямой, как ходовая нить.

У чугунной печки, положив тяжелую морду на скрещенные лапы, лежала Пуля. Карельская лайка — рыже-подпалая, с острой мордой и чуткими ушами-треугольниками — время от времени вздрагивала во сне, тихо попискивая, словно гнала по глубокому снегу невидимого зайца. Затем открывала один желтый глаз, фиксировала хозяина за столом и снова засыпала.

Мартын опустил отвертку.

Он узнал её сразу.

Не по лицу. Лица той одиннадцатилетней девчонки из 2003 года он не помнил — да и как упомнишь, когда вокруг мешанина из снега, льда, разбитого стекла и крови, а скорая увозила её уже без сознания, закутанную в чужое пальто.

Он узнал её сегодня вечером на трассе А-121, когда её старенький «Поло» ушёл боком в кювет.

Узнал по тому, как она вылезала из машины. Сначала в щель приоткрывшейся двери высунулась одна нога — в странном ботинке, залитом по подошве прозрачным сапожным силиконом. Потом показалась голова в вязаной шапке с запотевшими очками на съехавшем носу. А потом, вывалившись в сугроб и упустив термос, она выдохнула тихое, виноватое: «Ой…»

Именно это «ой». Не крик, не брань, не истерика. Спокойное, слегка растерянное, детское «ой» человека, который винит себя во всем, что происходит вокруг, даже если в кювет её выбросила чужая безалаберность и ледяная колея.

Мартын не знал, откуда в нем отозвалось это узнавание. Внутри просто что-то звякнуло — жестко, наотмашь, как ударяет оборвавшийся стальной трос.

Он повернул голову и посмотрел на стену у входа.

Там на вбитом в бревно гвозде висел плоский лист бумаги, оторванный от настенного календаря. На нём ровным, мелким почерком Даньки — ресепшиониста и по совместительству айтишника-недоучки — были выведены фамилии прибывших гостей. Данька вывесил список в холле, а Мартын срисовал его себе перед тем, как уйти в сторожку.

Гущина Н.А.

Гнездилов А.В.

Мороз Е.С.

Сташевский П.И.

Хабибуллин Р.Ф.

Ковтун В.С.

Крапивина Т.С.