Ключ от снежного дома. Страница 8

А потом поехал к Сташевскому. К тихому, аккуратному Паше Сташевскому, который в 2003-м работал контролёром техсостояния и подписал путевой лист.

И Сташевский, глядя на него своими маленькими глазенками мастера-часовщика, за пятьсот тысяч рублей наличными рассказал то, о чём молчал двадцать два года.

Тормоза у автобуса действительно были изношены. Но на спуске к мосту они бы выдержали. Автобус ушёл с дороги не из-за колодок. Автобус ушёл в прорубь потому, что пьяный парень в красной куртке вцепился в руль и рванул его на себя.

Правда оказалась страшнее лжи.

Ковтун закрыл глаза и откинулся на высокую спинку кресла. Из груди вырвался тяжелый, свистящий хрип.

Он двадцать два года считал себя виновником гибели одиннадцати человек. А оказался просто трусом, который посадил невиновного. Он не тормоза пожалел — он сломал жизнь человеку, который вытаскивал детей из тонущего «Икаруса». Он сделал из спасателя зэка.

И с этим знанием умереть он не мог. Он не боялся умереть грешником. Он боялся умереть вором — человеком, который украл у Мартына двадцать два года честной жизни и не расплатился по настоящему счёту.

Ковтун потянулся к краю стола и взял плоский цифровой диктофон.

Включил запись. Маленький красный светодиод вспыхнул в полумраке кабинета, точно капелька свежей крови.

Ковтун поднёс микрофон к губам.

— Если вы слушаете это… — он запнулся, кашлянул. Поморщился от резкой боли в подреберье. — Нет, не так.

Нажал «стоп», потом «стереть». Включил снова.

— Я собрал вас всех на Чёрных камнях, потому что двадцать два года назад…

Он опять остановился. Текст не складывался. Слова казались фальшивыми, дряблыми, как некрозная ткань. Он стирал запись четыре раза. На пятый раз глубоко вдохнул, выпрямил иссохшую спину и заговорил тихо, но твёрдо:

— Я собрал вас, потому что двадцать два года назад я думал, что знаю, что случилось на мосту через Хийтолу. Я платил вам всем. Некоторым — деньгами, некоторым — иначе. Я считал, что это мой долг. А оказалось, что я платил не по своему счёту. Настоящий должник сидит прямо за этим столом. И этот человек…

За окном с диким гулом пронёсся порыв ветра. Где-то в глубине дома заскрипели стропила.

В дверь кабинета коротко и тихо постучали.

Стук был нетребовательным, но абсолютно уверенным. Так стучит человек, который точно знает, что дверная защелка не спасает от разговора.

Ковтун не дернулся. Не вздрогнул.

Он медленно опустил диктофон на открытую папку, прямо на лист с показаниями маленькой Тани. Взглянул на тяжелые настенные часы в деревянном корпусе. Стрелки показывали 22:30.

Затем он перевел взгляд на дубовую дверь.

В его гудящей от боли голове всё встало на свои места. Пазл сложился. Ковтун оперся руками о край стола, тяжело поднял своё истощенное тело и произнес в тишину кабинета без малейшего удивления:

— А. Это ты. Я так и думал, что ты придёшь раньше всех.

***

Чужие подушки всегда пахнут чужими снами.

Таня лежала на широкой, добротной кровати из массива сосны — из тех, что ставят на хороших загородных базах, где не экономят на комфорте гостей. Одеяло было пышным, теплым, легким как пух, но уснуть всё равно не получалось.

За окном творилось что-то несусветное. Карельский ветровой циклон к полуночи набрал полную силу. Деревянные стены коттеджа поскрипывали, а ветви прибрежных сосен соскребали со стёкол наледь с противным, металлическим скрежетом: скр-р-р, скр-р-р.

Но дело было не в ветре.

Внутри у Тани сидело липкое, въедливое беспокойство. Какая-то неправильность во всём происходящем колола в затылок и не давала расслабиться.

Она приехала сюда с одной понятной задачей: отдать триста тысяч рублей. Простая человеческая история: встретиться, отдать конверт, сказать «спасибо, Владимир Сергеевич, вы меня очень выручили год назад», получить расписку и уехать домой на Гражданку.

Вместо этого она оказалась в занесённом снегом карельском лесу среди людей, которые при взгляде друг на друга сжимали зубы и натянуто улыбались. И сам Ковтун… Ей не давал покоя его взгляд в столовой. Так не смотрят на должника, привезшего очередной платёж. Так смотрят на человека, которому собираются предъявить главный, итоговый счёт за всю его жизнь.

Таня вздохнула, скинула пуховое одеяло и села.

— Всё, — сказала она темноте. — Зуб ноет, спать не могу, чайник остыл. Надо делать чай.

Она натянула поверх пижамных штанов шерстяные носки, надела поверх домашнего джемпера свитер крупной вязки и взяла со столика свою фаянсовую кружку. В главном корпусе, в кухонке тёти Зины, на чугунной плите точно стоял пузатый эмалированный чайник.

Путь от домика №4 до главного корпуса занимал метров тридцать по расчищенной дорожке. Набросив куртку прямо на плечи, Таня выскользнула во двор.

Метель не утихла, но снег стал мелким, как соль. Белая муть кружилась в свете редких фонарей, закрепленных на сосновых столбах.

Таня поднялась по деревянным ступеням веранды главного корпуса и осторожно толкнула тяжелую дверь. В холле-ресепшене горел единственный ночник над пустой стойкой Дани. Сам Даня, судя по всему, ушёл спать или дозорить у дизель-генератора.

Таня прошла по мягкой ковровой дорожке вглубь коридора первого этажа, направляясь к кухне.

Вдруг она остановилась.

Из-за закрытой двери одной из гостевых комнат — той самой, где поселили журналистку Лизу Мороз, — доносились голоса. Они говорили не громко, но на повышенных тонах, с той звенящей отсыпкой яда, которая бывает только при долгих, застарелых конфликтах.

Таня не собиралась подслушивать. Она честно сделала шаг вперед, но приглушённые женские реплики заставили её прирасти к месту.

— …ты понятия не имеешь, во что лезешь! — донёсся резкий, шипящий женский голос. Суховатый, властный — Таня мгновенно узнала тон Инги, второй жены Ковтуна. — Ты думаешь, ты самая умная со своей тростью и книжками?! Убирайся отсюда утром! Напиши, что хочешь, но не трогай его!

Второй голос ответил немедленно. Это была Елизавета. В её тоне не было испуга — только сухая, злая насмешка:

— Не трогать? Милая моя, я двадцать лет живу с этим, а ты приехала сюда на всё готовое всего пять лет назад! Ты леопардовый шёлк свой на его деньги покупаешь, а я каждый шаг через боль делаю! Так что закрыла рот и вышла отсюда. Разговор окончен.

Раздался звук резкого движения, звяканье металлического набалдашника трости о паркет, и Таня, испугавшись, что дверь сейчас распахнется, юркнула за массивный деревянный шкаф-буфет в конце коридора.

Дверь действительно шарахнулась. Из комнаты Лизы выскочила Инга. Она была не в своем роскошном свитере, а в тёмном шелковом халате, лицо искажено гневом, а глаза блестели от злости. Она даже не оглянулась, быстро пройдя мимо шкафа по направлению к лестнице на второй этаж, где находился кабинет её мужа.

«Двадцать лет живу с этим… А ты приехала на неделю…»

Что между ними общего? Лиза — журналистка из Петербурга, Инга — бывший фитнес-тренер, жена бизнесмена. О чём они спорят в полпервого ночи на глухой карельской базе?

Таня качнула головой, вылезла из своего укрытия и прошла на кухню.

Кухня тёти Зины встретила её тихим, домашним уютом. На плиточном настиле чугунной печи вспыхивали сквозь поддувало оранжевые отсветы углей. Чайник на краю плиты действительно был горячим. На столе в плетёной вазочке лежали маковые сушки — простые, твердые питерские сушки «Малышка».

Таня налила себе полную кружку заварки, бросила туда две сушки, чтобы слегка размякли, и, сжимая теплыми ладонями фаянс, пошагала обратно во двор.

Выйдя на веранду, она на секунду замерла, подставляя лицо морозному воздуху. Метель на мгновение рассеялась, открывая широкий вид на низ базы.

И тут Таня увидела её.

В снежной мути, прямо по центру расчищенной дорожки, ведущей от главного корпуса вниз, к бане и замерзшему озеру, двигалась фигура.