Ключ от снежного дома. Страница 7

— Отдохнуть, — тихо, не поднимая глаз от своей салфетки, пробормотал Сташевский. — Хозяин позвал. Старые связи по ПАТП. Подышать воздухом.

— По работе, — хрипло отрезал Ринат, опережая вопрос.

Таня, привыкшая сверять акты взаиморасчетов до копейки, мысленно подбила промежуточный баланс: Семь человек. Ноль совпадений в показаниях.

Каждый из присутствующих лгал. Лгал легко, буднично, натренированно. Кто-то — с вальяжной улыбкой, как Артём, кто-то — с ядовитой иронией, как Лиза, а кто-то — с глухим раздражением, как Ринат. Единственной, кто ответил правду, была сама Таня — но её правде про «вернуть долг», похоже, никто за этим столом не поверил.

В этот момент дверь кухни отворилась, и в столовую с подносом в руках вошла тётя Зина.

Инга немедленно оживилась: — Женщина! Вы мне смузи принесли? Я же просила: сельдерей, яблоко, немного имбиря и без сахара! У меня детокс!

Тётя Зина остановилась, с удивлением посмотрела на Ингу, затем поставила перед ней пузатую граненую кружку, наполненную густой, тёмно-рубиновой жидкостью.

— Вот твой смузи, милая, — совершенно спокойно огласила тётя Зина. — Брусничный морс. Сама ягоду давила, сахару ни грамма не клала, одни витамины. Пей, печень спасибо скажет.

Артём хрюкнул в бокал, Лиза впервые за вечер едва заметно улыбнулась уголками губ, а Инга, вспыхнув пятнами под загаром, брезгливо отодвинула кружку ногтем.

— Дикари, — процедила Инга. — Абсолютные дикари.

И в этот момент в столовой стало тихо по-настоящему.

Не так, как при входе Тани — теперь тишина упала внезапно, тяжелым, свинцовым пластом. Даже Нелли Аркадьевна замерла, не закончив очередную петлю.

В двустворчатых дверях столовой стоял хозяин базы — Владимир Сергеевич Ковтун.

Таня видела его год назад в коридоре «Аква-Сферы». Тогда перед ней стоял крупный, уверенный в себе хозяин жизни — с расправленными плечами, громким голосом и румянцем успешного дельца.

Человек, который стоял в дверях сейчас, казался его собственной тенью.

Он страшно похудел. Дорогой темно-зелёный свитер висел на нем, как на огородном пугале, открывая иссохшую, дряблую шею. Кожа приобрела тяжелый, землянисто-жёлтый оттенок, а глубоко запавшие глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. Он держался за дверной косяк правой рукой, и Таня увидела, как синеют его ногти от напряжения.

Он был тяжело, смертельно болен — это читалось в каждом его движении, в каждом тяжелом вздохе.

Ковтун обвёл присутствующих за столом медленным, долгим взглядом.

Он прошёлся взглядом по Инге, которая непроизвольно выпрямилась; по Марине, наконец оторвавшейся от телефона; по Ринату, сжавшему в кармане свою фишку; по Артёму, чья улыбка на секунду сделалась натянутой и фальшивой; по Сташевскому, застывшему с салфеткой в руках.

На Тане его взгляд задержался на секунду дольше, чем на остальных.

В его тёмных глаза вспыхнуло что-то странное — не то узнать, не то горькое удовлетворение человека, чьи цифры наконец-то сошлись в итоговой ведомости.

Ковтун тяжело откашлялся, заставив тётю Зину замереть у плиты с полотенцем, и произнёс:

— Завтра. Десять утра. Каминный зал.

Голос его звучал хрипло, но в нём по-прежнему слышалась привычка повелевать.

— Всем быть. Я расскажу, зачем вы здесь собрались. А сейчас… спокойной ночи.

Он развернулся и медленно, шаркающей походкой тяжело больного человека, пошёл прочь по коридору в сторону лестницы на второй этаж.

В столовой снова установилась тишина. Лишь за окном выл карельский ветер, швыряя в панорамные стёкла пригоршни сухого, мёрзлого снега.

***

Пластиковый органайзер для лекарств был синим, с полупрозрачными крышечками, на которых белой краской вывели дни недели: ПН, ВТ, СР, ЧТ, ПТ, СБ, ВС.

Владимир Сергеевич Ковтун брал сухими, подрагивающими пальцами капсулы — зелёные, жёлтые, круглые белые таблетки с рисками посередине — и с тихим звяканьем раскладывал их по ячейкам.

Пятница. Суббота. Воскресенье.

Он замер, держа над ячейкой «Понедельник» тяжелую оранжевую капсулу со снотворным. Посмотрел на неё, потом на свои пальцы — худые, с пергаментной кожей и посиневшими ногтевыми лунками. Посчитал в уме.

Выходило немного. Органайзеров таких в его жизни оставалось штуки три, максимум четыре. Четвёртая стадия поджелудочной — штука честная, без бухгалтерских приписок и увиливаний. Она не даёт отсрочек, не принимает взятки и не соглашается на реструктуризацию долга.

Ковтун уронил капсулу в ячейку и со щелчком закрыл крышку.

На массивном столе из карельской сосны стояла единственная лампа под зелёным тканевым абажуром. В её тусклом, камерном свете лежала плотная картонная папка-скоросшиватель. На завязанном корешке рукой покойной жены Ларисы когда-то было выведено: «ПАТП №3. Архив. 2003 год».

Ковтун медленно развязал тесёмки и откинул крышку.

Сверху лежал пожелтевший лист плотной бумаги — копия протокола допроса несовершеннолетней Крапивиной Т.С., 11 лет, сделанная в детском отделении областной больницы 4 марта 2003 года. Чернила выцвели, местами расплылись, но текст читался отчётливо.

«…Вопрос следователя: Танечка, ты помнишь, как автобус начал падать?

Ответ: Помню. Сначала светло было, потом темно. Бабушка меня прижала. А потом дядя в красной куртке стал дёргать дяденьку-водителя за руку. Он кричал, что вылезет. Дяденька-водитель его отпихивал, а он всё равно дёргал за руль…»

Тогда, двадцать два года назад, молодой следователь районной прокуратуры написал снизу синим карандашом: «Ребёнок в состоянии тяжелого шока. Галлюцинаторный синдром после черепно-мозговой травмы. В расчёт не брать».

Ковтун опустил ладонь на пожелтевший лист.

Двадцать два года. Двадцать два чёртовых года он жил с убеждением, что он — убийца.

В том марте 2003-го он был директором ПАТП №3. Агрессивным, жадным, молодым дельцом, который резал ремонтные сметы, чтобы выплатить себе премию и купить первый «Мерседес». Он знал, что у «сорок седьмого» Икаруса колодки были стёрты до предела. Знал, что тормозные шланги дышали на ладан. Он лично подписал распоряжение выпустить машину на дальний рейс, когда завгаром был поставлен выбор: или этот автобус едет за туристами, или предприятие теряет контракт.

И когда автобус ушёл со спуска в реку Хийтолу и пробил лёд, погибнув вместе с одиннадцатью пассажирами, Ковтун не сомневался: это его рук дело.

Он испугался. Восемь лет колонии строгого режима — вот что маячило перед ним. И он включил все свои связи, задействовал все деньги. Купил транспортную экспертизу, дал «на лапу» кому надо в области, списал всё на человеческий фактор. А своего водителя — Егора Мартынова, молчаливого мужика, который на суде только твердил: «Мне помешали» — отправил за решётку.

Четыре года Мартын отмотал в поселении. Жена от него ушла, дочь отреклась.

А Ковтун все двадцать два года платил.

Он перевернул лист. Под протоколом лежала длинная ручная ведомость. Его собственная ведомость, которую он вёл в тайном экселевском файле и дублировал на бумаге.

Гущина Н.А. — 15 лет ежеквартально.

Хабибуллин Р.Ф. — доплата, лечение.

Мороз Е. — стипендия, грант на книгу.

Сташевский П.И. — выплата за молчание / "помощь".

Ковтун М.В. — содержание, Финляндия.

Крапивина Т.С. — стипендия, медицинские расходы, операция тёти.

Миллионы рублей. Десятки миллионов. Он думал, что покупает себе индульгенцию. Думал, что если вытащит выживших девочек, если оплатит им учёбу, если даст денег матери погибшего мальчика, то там, наверх, ему спишется хотя бы половина грехов.

Он не боялся смерти. Месяц назад, когда врач в Питере показал ему чёрно-белые снимки КТ и с сочувствием опустил глаза, Ковтун даже почувствовал облегчение. Всё. Финал. Конец выплат.

Но год назад, разбирая старые архивы ПАТП перед продажей территории под застройку, он случайно вытащил из рассохшегося фанерного ящика ту самую папку с допросом одиннадцатилетней Танечки Крапивиной.